© 2022 Музей-усадьба Л. Н. Толстого «Ясная Поляна»
ДЕТСТВО
ОТРОЧЕСТВО
ЮНОСТЬ
автобиографические детали
в трилогии Льва Толстого
ДЕТСТВО
ОТРОЧЕСТВО
ЮНОСТЬ
автобиографические детали
в трилогии Льва Толстого
ДЕТСТВО
ОТРОЧЕСТВО
ЮНОСТЬ
автобиографические детали
в трилогии Льва Толстого
автобиографические детали
в трилогии Льва Толстого
ДЕТСТВО
ОТРОЧЕСТВО
ЮНОСТЬ
Пи­са­тель Лев Толс­той вы­рас­та­ет из днев­ни­ко­во­го пись­ма. Жиз­нен­ные на­блю­де­ния, ко­то­рые он за­пи­сы­вал с 18 лет, ста­но­вят­ся пер­во­на­чаль­ным ис­точ­ни­ком его ху­до­жест­вен­ных ис­ка­ний. По­рой грань меж­ду днев­ни­ко­вой за­писью и ху­до­жест­вен­ным твор­чест­вом поч­ти сти­ра­ет­ся — одно пе­ре­те­ка­ет в дру­гое.

Лев Ни­ко­ла­е­вич до­воль­но ра­но об­на­ру­жил в се­бе при­страс­тие к сос­ре­до­то­чен­ной реф­лек­сии и глу­бо­кий ин­те­рес к то­му, что со­став­ля­ет внут­рен­ний мир лич­нос­ти. Это про­сле­жи­ва­ет­ся в его днев­ни­ках и пись­мах 1840—1850-х го­дов, бе­се­дах с био­гра­фа­ми, а так­же «Вос­по­ми­на­ни­ях», на­пи­сан­ных на скло­не жиз­ни.
Л. — не­по­нят­ное су­щест­во, об­ла­да­ю­щее стран­ным ха­рак­те­ром ума. <…> Он ду­ма­ет толь­ко о том, как углу­бить­ся в тай­ны че­ло­ве­чес­ко­го су­щест­во­ва­ния, и чувст­ву­ет се­бя счаст­ли­вым и до­воль­ным толь­ко тог­да, ког­да встре­ча­ет че­ло­ве­ка, рас­по­ло­жен­но­го вы­слу­ши­вать его идеи, ко­то­рые он раз­ви­ва­ет с бес­ко­неч­ной страст­ностью.
Пись­мо Т. А. Ёр­голь­ской о Л. Н. Толс­том
Ци­ти­ру­ет­ся в «Ма­те­ри­а­лах к био­гра­фии с 1828 по 1855 го­да» Н. Н. Гу­се­ва
В на­ча­ле 1850-х Толс­той за­ду­мы­ва­ет на­пи­сать ро­ман «Че­ты­ре эпо­хи раз­ви­тия», в ко­то­ром хо­чет рас­ска­зать о дет­ст­ве, от­ро­чест­ве, юнос­ти и мо­ло­дос­ти глав­но­го ге­роя. Од­на­ко в хо­де ра­бо­ты его за­мы­сел из­ме­нил­ся.

Пер­вую ре­дак­цию «Дет­ст­ва» Лев Ни­ко­ла­е­вич за­кон­чил к мар­ту 1851 го­да. Она бы­ла ма­ло по­хо­жа на тот ва­ри­ант, ко­то­рый в ито­ге был опуб­ли­ко­ван в 1852 го­ду в №9 жур­на­ла «Со­вре­мен­ник» под за­го­лов­ком «Ис­то­рия мо­е­го дет­ст­ва». Это очень не по­нра­ви­лось ав­то­ру, ко­то­рый счел, что та­кое на­зва­ние не со­от­вет­ст­ву­ет его за­дум­ке.

Литературный журнал «Современник, №9 (сентябрь) 1852 год

Реакция Льва Толстого на изменения названия «Детства»
(неотправленное письмо Н. А. Некрасову от 18 ноября 1852 года)
Ми­лос­ти­вый Го­су­дарь!

С край­ним не­удо­вольст­ви­ем про­чел я в IX № Со­вре­мен­ни­ка по­весть под за­гла­ви­ем Ис­то­рия мо­е­го дет­ст­ва и узнал в ней ро­ман «Дет­ст­во», ко­то­рый я по­слал вам. Пер­вым усло­ви­ем к на­пе­ча­та­нию по­став­лял я, что­бы вы преж­де оце­ни­ли ру­ко­пись и вы­сла­ли мне то, что она сто­ит по ва­ше­му мне­нию. Это усло­вие не ис­пол­не­но. Вто­рым усло­ви­ем — что­бы ни­че­го не из­ме­нять в ней. Это усло­вие ис­пол­не­но еще ме­нее, вы из­ме­ни­ли все, на­чи­ная с за­гла­вия. Про­чи­тав с са­мым груст­ным чувст­вом эту жал­кую изу­ро­до­ван­ную по­весть, я ста­рал­ся от­крыть при­чи­ны, по­бу­див­шие ре­дак­цию так без­жа­лост­но по­сту­пить с ней. Или ре­дак­ция по­ло­жи­ла се­бе за­да­чею: как мож­но ху­же изу­ро­до­вать этот ро­ман, или бес­кон­троль­но по­ру­чи­ла кор­рек­то­ру его со­вер­шен­но без­гра­мот­но­му Со­труд­ни­ку. — За­гла­вие Дет­ст­во и не­сколь­ко слов пре­ди­сло­вия объ­яс­ня­ли мысль со­чи­не­ния; за­гла­вие же Ис­то­рия мо­е­го дет­ст­ва про­ти­во­ре­чит с мыслью со­чи­не­ния. Ко­му ка­кое де­ло до ис­то­рии мо­е­го дет­ст­ва?.. Порт­рет мо­ей ма­мень­ки вмес­то об­раз­ка мо­е­го ан­ге­ла на пер­вой стра­ни­це та­кая пе­ре­ме­на, ко­то­рая за­ста­вит вся­ко­го по­ря­доч­но­го чи­та­те­ля бро­сить кни­гу, не чи­тая да­лее. Пе­ре­честь всех пе­ре­мен та­ко­го ро­да нет воз­мож­нос­ти и на­доб­нос­ти; но не го­во­ря о бес­чис­лен­ных об­рез­ках фраз без ма­лей­ше­го смыс­ла, опе­чат­ках, не­пра­виль­но пе­ре­став­лен­ных зна­ках пре­пи­на­ния, дур­ной ор­фо­гра­фии, не­удач­ных пе­ре­мен слов: ды­шать, вмес­то дво­ша­тъ (о со­ба­ках); в сле­зах пал на зем­лю, вмес­то по­ва­лил­ся (па­да­ет ско­ти­на), до­ка­зы­ва­ю­щих не­зна­ние язы­ка, за­ме­чу од­ну не­по­сти­жи­мую для ме­ня пе­ре­ме­ну. Для че­го вы­пу­ще­на вся ис­то­рия люб­ви На­тальи Са­виш­ны, ис­то­рия, об­ри­со­вы­вав­шая ее, быт ста­ро­го вре­ме­ни и при­да­вав­шая воз­мож­ность и че­ло­веч­ность это­му ли­цу. Она да­же по­да­ви­ла лю­бовь к офи­ци­ан­ту Фо­ке. Вот бес­смыс­лен­ная фра­за, за­ме­ня­ю­щая это мес­то. Сло­во delire в за­пис­ке Ми­ми пе­ре­ве­де­но го­ряч­ность. Чу­гун­ная доска, в ко­то­рую бьет ка­ра­уль­щик, за­ме­не­на мед­ной. Не­по­сти­жи­мо. — Ска­жу толь­ко, что, чи­тая свое про­из­ве­де­ние в пе­ча­ти, я ис­пы­тал то не­при­ят­ное чувст­во, ко­то­рое ис­пы­ты­ва­ет отец при ви­де сво­е­го лю­би­мо­го сы­на, урод­ли­во и не­ров­но об­стри­жен­но­го са­мо­уч­кой-па­рик­ма­хе­ром. «От­ку­да взя­лись эти пле­ши­ны, вих­ры, ког­да преж­де он был хо­ро­шень­кий маль­чик». Но мое ди­тя и бы­ло не очень кра­си­во, а его еще окор­на­ли и изу­ро­до­ва­ли. — Я уте­ша­юсь толь­ко тем, что имею воз­мож­ность на­пе­ча­тать с сво­ею фа­ми­ли­ею весь ро­ман от­дель­но и со­вер­шен­но от­ка­зать­ся от по­вес­ти Ис­то­рия мо­е­го дет­ст­ва, ко­то­рая по спра­вед­ли­вос­ти при­над­ле­жит не мне, а не­из­вест­но­му со­труд­ни­ку ва­шей ре­дак­ции.

Имею честь быть, Ми­лос­ти­вый Го­су­дарь, ваш по­кор­ней­ший слу­га
Л. Н.

В об­щей слож­нос­ти ра­бо­та над три­ло­ги­ей за­ня­ла у Льва Ни­ко­ла­е­ви­ча шесть лет с вы­нуж­ден­ны­ми пе­ре­ры­ва­ми. Поч­ти сра­зу пос­ле пуб­ли­ка­ции «Дет­ст­ва» 24-лет­ний Толс­той бе­рет­ся за «От­ро­чест­во», а во вре­мя обо­ро­ны Се­вас­то­по­ля на­бра­сы­ва­ет не­сколь­ко глав бу­ду­щей «Юнос­ти». Чет­вер­тая часть — «Мо­ло­дость» — так и не бу­дет на­пи­са­на.

В три­ло­гии Толс­той дейст­ви­тель­но опи­сы­ва­ет мно­жест­во де­та­лей и эпи­зо­дов, свя­зан­ных с его жизнью. Од­на­ко рас­смат­ри­вать по­вес­ти ис­клю­чи­тель­но как ав­то­био­гра­фи­чес­кие не­льзя, в них нет ме­му­ар­ной стро­гос­ти. Пи­са­тель ис­сле­ду­ет че­ло­ве­чес­кую на­ту­ру, по­гру­жа­ясь в глу­би­ны собст­вен­но­го «я».

В этом спец­п­ро­ек­те срав­ни­ва­ют­ся не­ко­то­рые со­бы­тия и ли­ца из ре­аль­ной жиз­ни Льва Ни­ко­ла­е­ви­ча, по­хо­жие на те, что опи­са­ны им в три­ло­гии «Дет­ст­во. От­ро­чест­во. Юность». Каж­дый по­доб­ный эпи­зод под­креп­лен ци­та­той из ху­до­жест­вен­но­го текс­та и вос­по­ми­на­ний Толс­то­го или его со­вре­мен­ни­ков. Од­на­ко вни­ма­тель­ные чи­та­те­ли смо­гут най­ти и дру­гие ав­то­био­гра­фи­чес­кие со­впа­де­ния в три­ло­гии.
Толс­той про­ни­ка­ет в жи­вые су­щест­ва не из­вне, а из­нут­ри, ибо он пе­ре­воп­ло­ща­ет­ся в них, ибо они — это он. Он отож­дест­вля­ет се­бя с каж­дым дейст­ву­ю­щим ли­цом, жи­вет его жизнью. Он не за­ни­ма­ет по­зи­ции ни за, ни про­тив ко­го бы то ни бы­ло. Это де­ла­ют вмес­то не­го за­ко­ны жиз­ни.
Р. Роллан, француз­ский пи­са­тель, лауреат Но­бе­лев­ской пре­мии по ли­те­ра­туре
Толс­тов­ский ге­рой... про­хо­дит, в сущ­нос­ти, поч­ти толь­ко че­рез са­мые обя­за­тель­ные ра­дос­ти, го­рес­ти, утра­ты, че­рез «по­ло­же­ния», в ко­то­рых ока­зы­вал­ся на пу­ти от дет­ст­ва к зре­лос­ти ед­ва ли не каж­дый.
Я. С. Билинкис. Но­ва­тор­ство Л. Н. Тол­сто­го в трилогии «Детст­во», «Отро­чест­во»,
«Юность» : Лек­ция в спец­курсе по твор­чест­ву Л. Н. Тол­сто­го. Л.: ЛГПИ, 1973. 42 с.
ДЕТСТВО
1852 год
Два дня из жиз­ни 10-лет­не­го Ни­ко­лая Ир­те­не­ва — эмо­ци­о­наль­ный рас­сказ ре­бен­ка об окру­жа­ю­щем ми­ре, обо­га­щен­ный иро­нич­ным рет­рос­пек­тив­ным по­ни­ма­ни­ем взрос­ло­го.

При чте­нии «Дет­ст­ва» обыч­но не за­ме­ча­ют, что в по­вес­ти опи­сы­ва­ют­ся все­го два дет­ских дня. Один — пре­бы­ва­ние в де­рев­не, дру­гой — день име­нин ба­буш­ки в Моск­ве. Особ­ня­ком в тек­с­те сто­ит опи­са­ние смер­ти ма­те­ри — это со­бы­тие да­но в ка­чест­ве ис­клю­чи­тель­но­го, ка­та­стро­фи­чес­ко­го, по­это­му оно не мог­ло быть вве­де­но ни в один из двух обыч­ных дней.
Автобиографические детали
Cобытия, лица и места из реальной жизни Толстого, описанные им в повести «Детство»
Образ матери
В пер­вой ре­дак­ции по­вес­ти Лев Ни­ко­ла­е­вич да­ет очень под­роб­ный порт­рет ма­те­ри Ни­ко­лень­ки Ир­тень­е­ва, од­на­ко по­сте­пен­но от­ка­зы­ва­ет­ся от этих де­та­лей — тем са­мым при­бли­жа­ясь к об­ра­зу собст­вен­ной ма­те­ри, ко­то­рую он по­те­рял в ран­нем дет­ст­ве и прак­ти­чес­ки не пом­нил. Пи­са­тель со­еди­ня­ет собст­вен­ные вос­по­ми­на­ния о ма­те­ри с рас­ска­за­ми о ней. Тра­ги­чес­кое со­бы­тие за­вер­ша­ет по­весть, а вмес­те с этим, по сло­вам ав­то­ра, за­кан­чи­ва­ет­ся счаст­ли­вая по­ра дет­ст­ва глав­но­го ге­роя и на­чи­на­ет­ся но­вая эпо­ха — эпо­ха взрос­ле­ния.
В книге
«Так мно­го воз­ни­ка­ет вос­по­ми­на­ний про­шед­ше­го, ког­да ста­ра­ешь­ся вос­кре­сить в во­об­ра­же­нии чер­ты лю­би­мо­го су­щест­ва, что сквозь эти вос­по­ми­на­ния, как сквозь сле­зы, смут­но ви­дишь их. Это сле­зы во­об­ра­же­ния. Ког­да я ста­ра­юсь вспом­нить ма­туш­ку та­кою, ка­кою она бы­ла в это вре­мя, мне пред­став­ля­ют­ся толь­ко ее ка­рие гла­за, вы­ра­жа­ю­щие всег­да оди­на­ко­вую добро­ту и лю­бовь, ро­дин­ка на шее, не­мно­го ни­же то­го ме­с­та, где вьют­ся ма­лень­кие во­ло­си­ки, ши­тый бе­лый во­рот­ни­чок, неж­ная су­хая ру­ка, ко­то­рая так час­то ме­ня лас­ка­ла и ко­то­рую я так час­то ца­ло­вал; но об­щее вы­ра­же­ние усколь­за­ет от ме­ня».

ГЛАВА II. MAMAN
В жизни
«Ма­те­ри сво­ей я со­вер­шен­но не пом­ню. Мне бы­ло 1 ½ го­да, ког­да она скон­ча­лась. По стран­ной слу­чай­нос­ти не оста­лось ни од­но­го ее порт­ре­та, так что как ре­аль­ное фи­зи­чес­кое су­щест­во я не мо­гу се­бе пред­ста­вить ее. Я от­час­ти рад это­му, по­то­му что в пред­став­ле­нии мо­ем о ней есть толь­ко ее ду­хов­ный об­лик, и все, что я знаю о ней, все пре­крас­но, и я ду­маю — не от­то­го толь­ко, что все, го­во­рив­шие мне про мою мать, ста­ра­лись го­во­рить о ней толь­ко хо­ро­шее, но по­то­му, что дейст­ви­тель­но в ней бы­ло очень мно­го это­го хо­ро­ше­го.

<...> Она пред­став­ля­лась мне та­ким вы­со­ким, чи­с­тым, ду­хов­ным су­щест­вом, что час­то в сред­ний пе­ри­од мо­ей жиз­ни, во вре­мя борь­бы с одо­ле­вав­ши­ми ме­ня ис­ку­ше­ни­я­ми, я мо­лил­ся ее ду­ше, про­ся ее по­мочь мне, и эта мо­лит­ва всег­да по­мо­га­ла мне».

Л. Н. ТОЛС­ТОЙ. МОЯ ЖИЗНЬ (АВ­ТО­БИО­ГРА­ФИЯ)

В книге
«Мне хо­те­лось по­го­во­рить с На­таль­ей Са­виш­ной о на­шем не­счас­тии; я знал ее ис­крен­ность и лю­бовь, и по­то­му по­пла­кать с нею бы­ло бы для ме­ня от­ра­дой.
— На­талья Са­виш­на, ска­зал я, по­мол­чав не­мно­го и уса­жи­ва­ясь на по­стель, — ожи­да­ли ли вы это­го?
Ста­руш­ка по­смот­ре­ла на ме­ня с не­до­уме­ни­ем и лю­бо­пыт­ст­вом, долж­но быть, не по­ни­мая, для че­го я спра­ши­ваю у нее это.
— Кто мог ожи­дать это­го? пов­то­рил я.
— Ах, мой ба­тюш­ка, ска­за­ла она, ки­нув на ме­ня взгляд са­мо­го неж­но­го со­стра­да­ния, — не то, что­бы ожи­дать, а я и те­перь по­ду­мать-то не мо­гу. Ну уж мне, ста­ру­хе, дав­но бы по­ра сло­жить ста­рые кос­ти на по­кой; а то вот до че­го до­ве­лось до­жить: ста­ро­го ба­ри­на — ва­ше­го де­душ­ку, веч­ная па­мять, кня­зя Ни­ко­лая Ми­хай­ло­ви­ча, двух брать­ев, сест­ру Ан­нуш­ку, всех схо­ро­ни­ла и все мо­ло­же ме­ня бы­ли, мой ба­тюш­ка, а вот те­перь, вид­но, за гре­хи мои и ее при­шлось пе­ре­жить. Его свя­тая во­ля! Он за­тем и взял ее, что она до­стой­на бы­ла, а Ему добрых и там нуж­но.
Эта прос­тая мысль от­рад­но по­ра­зи­ла ме­ня, и я бли­же при­дви­нул­ся к На­талье Са­виш­не. Она сло­жи­ла ру­ки на гру­ди и взгля­ну­ла квер­ху; впа­лые влаж­ные гла­за ее вы­ра­жа­ли ве­ли­кую, но спо­кой­ную пе­чаль. Она твер­до на­де­я­лась, что Бог не на­дол­го раз­лу­чил ее с тою, на ко­то­рой столь­ко лет бы­ла сос­ре­до­то­че­на вся си­ла ее люб­ви.
— Да, мой ба­тюш­ка, дав­но ли, ка­жет­ся, я ее еще нян­чи­ла, пе­ле­на­ла и она ме­ня На­шей на­зы­ва­ла. Бы­ва­ло, при­бе­жит ко мне, об­хва­тит ру­чон­ка­ми и нач­нет ца­ло­вать и при­го­ва­ри­вать:
— На­шик мой, кра­сав­чик мой, ин­дю­шеч­ка ты моя.
А я, бы­ва­ло, по­шу­чу — го­во­рю:
— Не­прав­да, ма­туш­ка, вы ме­ня не лю­би­те; вот дай толь­ко вы­рос­ти­те боль­шие, вы­де­те за­муж и На­шу свою за­бу­де­те. — Она, бы­ва­ло, за­ду­ма­ет­ся. Нет, го­во­рит, я луч­ше за­муж не пой­ду, если не­льзя На­шу с со­бой взять; я На­шу ни­ког­да не по­ки­ну. А вот по­ки­ну­ла же и не до­жда­лась. И лю­би­ла же она ме­ня, по­кой­ни­ца! Да ко­го она и не лю­би­ла, прав­ду ска­зать! Да, ба­тюш­ка, ва­шу ма­мень­ку вам за­бы­вать не­льзя; это не че­ло­век был, а ан­гел не­бес­ный. Ког­да ее ду­ша бу­дет в цар­ст­вии не­бес­ном, она и там бу­дет вас лю­бить и там бу­дет на вас ра­до­вать­ся.
— От­че­го же вы го­во­ри­те, На­талья Са­виш­на, ког­да бу­дет в цар­ст­вии не­бес­ном? спро­сил я: — ведь она, я ду­маю, и те­перь уже там.
— Нет, ба­тюш­ка, ска­за­ла На­талья Са­виш­на, по­ни­зив го­лос и уса­жи­ва­ясь бли­же ко мне на по­сте­ли: — те­перь ее ду­ша здесь.
И она ука­зы­ва­ла вверх. Она го­во­ри­ла поч­ти шо­по­том и с та­ким чувст­вом и убеж­де­ни­ем, что я не­воль­но под­нял гла­за квер­ху, смот­рел на кар­ни­зы и ис­кал че­го-то. "Преж­де чем ду­ша пра­вед­ни­ка в рай идет — она еще со­рок мы­тарств про­хо­дит, мой ба­тюш­ка, со­рок дней и мо­жет еще в сво­ем до­ме быть...".
Дол­го еще го­во­ри­ла она в том же ро­де и го­во­ри­ла с та­кою прос­то­тою и уве­рен­ностью, как буд­то рас­ска­зы­ва­ла ве­щи са­мые обык­но­вен­ные, ко­то­рые са­ма ви­да­ла и на­счет ко­то­рых ни­ко­му в го­ло­ву не мог­ло прий­ти ни ма­лей­ше­го со­мне­ния. Я слу­шал ее, при­та­ив ды­ха­ние, и, хо­тя не по­ни­мал хо­ро­шень­ко то­го, что она го­во­ри­ла, ве­рил ей со­вер­шен­но.
— Да, ба­тюш­ка, те­перь она здесь, смот­рит на нас, слу­ша­ет, мо­жет быть, что мы го­во­рим, за­клю­чи­ла На­талья Са­виш­на.
И, опус­тив го­ло­ву, за­мол­ча­ла. Ей по­на­до­бил­ся пла­ток, что­бы оте­реть па­дав­шие сле­зы; она вста­ла, взгля­ну­ла мне пря­мо в ли­цо и ска­за­ла дро­жа­щим от вол­не­ния го­ло­сом:
— На мно­го сту­пе­ней по­дви­нул ме­ня этим к се­бе Гос­подь. — Что мне те­перь здесь оста­лось? для ко­го мне жить? ко­го лю­бить?
— А нас раз­ве вы не лю­би­те? ска­зал я, с упре­ком и ед­ва удер­жи­ва­ясь от слез.
— Бо­гу из­вест­но, как я вас люб­лю, мо­их го­луб­чи­ков, но уж так лю­бить, как я ее лю­би­ла, ни­ко­го не лю­би­ла, да и не мо­гу лю­бить.
Она не мог­ла боль­ше го­во­рить, отвер­ну­лась от ме­ня и гром­ко за­ры­да­ла.
Я не ду­мал уже спать; мы мол­ча си­де­ли друг про­тив дру­га и пла­ка­ли».

ГЛА­ВА XXVIII. ПО­СЛЕД­НИЕ ГРУСТ­НЫЕ ВОС­ПО­МИ­НА­НИЯ
В жизни
«Об об­сто­я­тельст­вах смер­ти Ма­рии Ни­ко­ла­ев­ны со­хра­нил­ся еще рас­сказ же­ны дядь­ки Толс­то­го Н. Д. Ми­хай­ло­ва, Ири­ны Иг­нать­ев­ны. Рас­сказ за­пи­сан ее вну­ком Н. И. Вла­со­вым.

"Ва­ша ма­туш­ка, — рас­ска­зы­ва­ла И. И. Ми­хай­ло­ва Льву Ни­ко­ла­е­ви­чу, — ко­то­рую, я знаю, вы не мо­же­те пом­нить, бы­ла добрая-пре­доб­рая ба­ры­ня. Ни­ко­го она в свою жизнь не оби­жа­ла, не оскорб­ля­ла и не уни­жа­ла. Со все­ми жи­ла не как ба­ры­ня, а как рав­ный те­бе по су­щест­ву че­ло­век. И за что же ей толь­ко бог так ма­ло жиз­ни дал!.. Умер­ла же­лан­ная, кра­си­вая. И вот что, Лев Ни­ко­ла­е­вич, я вам ска­жу. Не хо­те­лось ва­шей ма­туш­ке с бе­лым све­том рас­ста­вать­ся и не хо­те­лось ей уми­рать не по­то­му, что ей бы­ло жаль свою мо­ло­дую жизнь, или по­то­му, что ей хо­те­лось жить. Нет, она ни о том, ни о дру­гом не жа­ле­ла. Она, на­ша же­лан­ная, всег­да го­ва­ри­ва­ла, что она жиз­ни ни­ког­да не жа­ле­ет: ра­но или позд­но, а смерть не­ми­ну­е­ма; а жа­ле­ла она боль­ше все­го о том, что ей бы­ло жаль ма­ло­лет­них в этом ми­ре де­тей остав­лять, всех не­вы­ра­щен­ных, а осо­бен­но, Лев Ни­ко­ла­е­вич, ей бы­ло жаль вас. Со­всем ма­лют­ка, ка­жет­ся, в то вре­мя го­да 2–3, не боль­ше, вам бы­ло. Пом­ню, как ва­ша, Лев Ни­ко­ла­е­вич, ма­туш­ка, а на­ша же­лан­ная ба­ры­ня, уми­ра­ла; пом­ню, ни­ког­да я это­го не за­бу­ду, как у кро­ва­ти уми­ра­ю­щей со­бра­лись: док­тор, муж, де­ти, род­ные, дво­ро­вые, все с пе­чаль­ны­ми ли­ца­ми. Ти­хо, ос­то­рож­но тол­пят­ся, жмут­ся друг к дру­гу, все ко­му же­ла­тель­но по­смот­реть, прос­тить­ся с близ­ким добрым че­ло­ве­ком. А боль­ная ле­жит, еле ды­шит, блед­ная как смерть; гла­за му­тить­ся на­чи­на­ют, ка­жет­ся, уже со­всем мерт­вая. Толь­ко еще па­мять у ней ост­рая, хо­ро­шая. Зо­вет она к се­бе ти­хим, сла­бым го­ло­сом му­жа, де­тей, всех по оче­ре­ди крес­тит, бла­го­слов­ля­ет, про­ща­ет­ся. И вот как до­хо­дит оче­редь до вас, она быст­ро во­дит гла­за­ми, ищет и спра­ши­ва­ет: "А где же Ле­вуш­ка?.." Все бро­си­лись ра­зыс­ки­вать вас, а вы, Лев Ни­ко­ла­е­вич, тог­да ма­лень­кий, толс­тень­кий, с пух­лень­ки­ми ро­зо­вы­ми щеч­ка­ми, как ку­барь, бе­га­ли, пры­га­ли в дет­ской. И ня­ня, как ни ста­ра­лась уго­во­рить и оста­но­вить ваш звон­кий смех, но все бы­ло на­прас­но. Пом­ню, ког­да вас, Лев Ни­ко­ла­е­вич, на­ча­ли под­но­сить к ва­шей уми­ра­ю­щей ма­туш­ке, сколь­ко тог­да го­ря при­ня­ли с ва­ми. Двое вас дер­жат, а вы вы­ры­ва­е­тесь, взвиз­ги­ва­е­те, пла­че­те и про­си­тесь опять в дет­скую. Пом­ню, как ва­ша ма­туш­ка так же, как и про­чих, пе­ре­крес­ти­ла и бла­го­сло­ви­ла вас. И две круп­ные сле­зы по­ка­ти­лись по ее блед­ным и ху­дым ще­кам. Ва­ми, Лев Ни­ко­ла­е­вич, для ва­шей ма­туш­ки, ка­жет­ся, еще бо­лее при­да­ли бо­ли. Го­лос ее ста­но­вил­ся ти­ше, сла­бее, гла­за мут­не­ли, и ка­жет­ся, вот-вот еще од­на-две ми­ну­ты, и у вас уже не бу­дет ма­мы. И так все слу­чи­лось: в тот же день ва­шей ма­те­ри не ста­ло. Пе­чаль­ные бы­ли ее по­хо­ро­ны. Все без­утеш­но пла­ка­ли о сво­ей же­лан­ной и доброй ба­ры­не, и я и сей­час о ней без слез не мо­гу вспом­нить, — за­кан­чи­ва­ла тем свой рас­сказ ба­буш­ка".

Этот рас­сказ Ири­ны Иг­нать­ев­ны Ми­хай­ло­вой не­ко­то­ры­ми под­роб­нос­тя­ми на­по­ми­на­ет рас­сказ На­тальи Са­виш­ны в «Дет­ст­ве» о смер­ти maman: и там, и тут бес­по­койст­во, скорбь и сле­зы о ма­лень­ких де­тях, оста­ю­щих­ся си­ро­та­ми».

Н. Н. ГУ­СЕВ. Л. Н. ТОЛС­ТОЙ. МА­ТЕ­РИ­А­ЛЫ К БИО­ГРА­ФИИ С 1828 ПО 1855 ГОД.
Образ отца
Петр Алек­сан­дро­вич Ир­тень­ев со­че­та­ет в се­бе чер­ты от­ца пи­са­те­ля и его близ­ко­го при­яте­ля Алек­сан­дра Ми­хай­ло­ви­ча Ис­лень­е­ва. И хо­тя по­след­ний узнал се­бя в этом об­ра­зе, все же отец Ни­ко­лень­ки пред­став­ля­ет со­бой не порт­рет опре­де­лен­но­го че­ло­ве­ка, а ско­рее об­раз дво­ря­ни­на опре­де­лен­но­го ти­па.
В книге
«Он был че­ло­век про­ш­ло­го ве­ка и имел об­щий мо­ло­де­жи то­го ве­ка не­уло­ви­мый ха­рак­тер ры­цар­ст­ва, пред­при­им­чи­вос­ти, са­мо­уве­рен­нос­ти, лю­без­нос­ти и раз­гу­ла. На лю­дей ны­неш­не­го ве­ка он смот­рел пре­зри­тель­но, и взгляд этот про­ис­хо­дил столь­ко же от врож­ден­ной гор­дос­ти, сколь­ко от тай­ной до­са­ды за то, что в наш век он не мог иметь ни то­го вли­я­ния, ни тех успе­хов, ко­то­рые имел в свой.

<...> Боль­шой, стат­ный рост, стран­ная, ма­лень­ки­ми шаж­ка­ми по­ход­ка, при­выч­ка по­дер­ги­вать пле­чом, ма­лень­кие, всег­да улы­ба­ю­щи­е­ся глаз­ки, боль­шой ор­ли­ный нос, не­пра­виль­ные гу­бы, ко­то­рые как-то не­лов­ко, но при­ят­но скла­ды­ва­лись, не­до­ста­ток в про­из­но­ше­нии — при­шеп­ты­ва­ние, и боль­шая во всю го­ло­ву лы­си­на: вот на­руж­ность мо­е­го от­ца, с тех пор, как я его за­пом­ню, — на­руж­ность, с ко­то­рою он умел не толь­ко про­слыть и быть че­ло­ве­ком à bonnes fortunes, но нра­вить­ся всем без ис­клю­че­ния — лю­дям всех со­сло­вий и со­сто­я­ний, в осо­бен­нос­ти же тем, ко­то­рым хо­тел нра­вить­ся. Он умел взять верх в от­но­ше­ни­ях со вся­ким. Не быв ни­ког­да че­ло­ве­ком очень боль­шо­го све­та, он всег­да во­дил­ся с людь­ми это­го кру­га, и так, что был ува­жа­ем. Он знал ту край­нюю ме­ру гор­дос­ти и са­мо­на­де­ян­нос­ти, ко­то­рая, не оскорб­ляя дру­гих, воз­вы­ша­ла его в мне­нии све­та».

ГЛА­ВА X.
ЧТО ЗА ЧЕ­ЛО­ВЕК БЫЛ МОЙ ОТЕЦ?
В жизни (Н. И. Толстой)
«Отец был сред­не­го рос­та, хо­ро­шо сло­жен, жи­вой санг­ви­ник с при­ят­ным ли­цом и с всег­да груст­ны­ми гла­за­ми. Жизнь его про­хо­ди­ла в за­ня­ти­ях хо­зяйст­вом, в ко­то­ром он, ка­жет­ся, не был боль­шой зна­ток, но в ко­то­ром он имел для то­го вре­ме­ни боль­шое ка­чест­во: он был не толь­ко не жес­ток, но ско­рее да­же слаб.

<...> Сколь­ко я мо­гу су­дить, он не имел склон­нос­ти к на­укам, но был на уров­не об­ра­зо­ван­ных лю­дей сво­е­го вре­ме­ни.

<...> я по­ни­мал то, что отец ни­ког­да ни пе­ред кем не уни­жал­ся, не из­ме­нял сво­е­го бой­ко­го, ве­се­ло­го и час­то на­смеш­ли­во­го то­на. И это чувст­во собст­вен­но­го до­сто­инст­ва, ко­то­рое я ви­дел в нем, уве­ли­чи­ва­ло мою лю­бовь, мое вос­хи­ще­ние пе­ред ним. Пом­ню его в его ка­би­не­те, ку­да мы при­хо­ди­ли к не­му про­щать­ся, а иног­да прос­то по­играть, где он с труб­кой си­дел на ко­жа­ном ди­ва­не и лас­кал нас, а иног­да, к ве­ли­чай­шей ра­дос­ти на­шей, пус­кал к се­бе за спи­ну на ко­жа­ный ди­ван и про­дол­жал чи­тать или раз­го­ва­ри­вать со сто­я­щим у при­то­ло­ки две­ри при­каз­чи­ком или с С. И. Язы­ко­вым, мо­им крест­ным от­цом, час­то гос­тив­шим у нас».

Л. Н. ТОЛС­ТОЙ. ВОС­ПО­МИ­НА­НИЯ


В жизни (А. М. Исленьев)
«В сво­ей по­вес­ти Толс­той схва­тил не толь­ко об­щий ха­рак­тер А. М. Ис­лень­е­ва, но и не­ко­то­рые чер­ты его внеш­нос­ти (как, на­при­мер, по­дер­ги­ва­ние пле­чом). Кро­ме то­го, в пер­вой ре­дак­ции "Дет­ст­ва" в био­гра­фии от­ца встре­ча­ем не­ко­то­рые фак­ты, не­со­мнен­но взя­тые из жиз­ни Ис­лень­е­ва. Ска­за­но, что он был адъ­ютан­том у Гри­го­рия Фе­до­ро­ви­ча Ор­ло­ва; Ис­лень­ев в дейст­ви­тель­нос­ти был адъ­ютан­том у гра­фа Ми­ха­и­ла Фе­до­ро­ви­ча Ор­ло­ва. Име­ние от­ца на­зы­ва­ет­ся Крас­ное, как на­зы­ва­лось и име­ние Ис­лень­е­ва. Имя от­ца, как и Ис­лень­е­ва, Алек­сан­др. От­чест­во не да­но пол­ностью, обо­зна­че­на толь­ко пер­вая бук­ва М, со­от­вет­ст­ву­ю­щая пер­вой бук­ве от­чест­ва Ис­лень­е­ва.

<...> На­чи­ная свою по­весть, Толс­той, по­ви­ди­мо­му, ду­мал на­пи­сать толь­ко ин­те­рес­ную ис­то­рию жиз­ни Ис­лень­е­ва и его семьи, и в из­вест­ной сте­пе­ни это ему уда­лось. Но, при­сту­пив к на­пи­са­нию ис­то­рии дет­ст­ва сво­их при­яте­лей, Толс­той не­воль­но увлек­ся вос­по­ми­на­ни­я­ми сво­е­го собст­вен­но­го дет­ст­ва, и, та­ким об­ра­зом, в его по­вес­ти по­лу­чи­лось, как пи­сал он впо­следст­вии, "сме­ше­ние со­бы­тий" дет­ст­ва Ис­ла­ви­ных и его собст­вен­но­го».

Н. Н. ГУ­СЕВ. МА­ТЕ­РИ­А­ЛЫ К БИО­ГРА­ФИИ С 1828 ПО 1855 ГОД
В книге
«Долж­но быть, за­ме­тив, что я про­чел то, че­го мне знать не нуж­но, па­па по­ло­жил мне ру­ку на пле­чо и лег­ким дви­же­ни­ем по­ка­зал на­прав­ле­ние прочь от сто­ла. Я не по­нял, лас­ка ли это или за­ме­ча­ние, на вся­кий же слу­чай по­ца­ло­вал боль­шую жи­лис­тую ру­ку, ко­то­рая ле­жа­ла на мо­ем пле­че».

ГЛА­ВА III. ПА­ПА
В жизни
«Я вос­хи­ща­юсь добро­той от­ца и, про­ща­ясь с ним, с осо­бен­ной неж­ностью це­лую его бе­лую, жи­лис­тую ру­ку. Я очень лю­бил от­ца, но не знал еще, как силь­на бы­ла эта моя лю­бовь к не­му до тех пор, по­ка он не умер».

П. И. БИ­РЮ­КОВ. БИО­ГРА­ФИЯ Л. Н. ТОЛС­ТО­ГО

Слуги
Кро­ме род­ных и близ­ких, с са­мо­го ран­не­го дет­ст­ва Льва Толс­то­го в Яс­ной По­ля­не окру­жа­ли дво­ро­вые (слу­ги) и кресть­я­не. По его сло­вам, во вре­ме­на кре­пост­но­го пра­ва ня­ни, бу­фет­чи­ки, дво­рец­кие, ка­мер­ди­не­ры, ку­че­ра, по­ва­ра, офи­ци­ан­ты всег­да ока­зы­ва­ли боль­шое вли­я­ние на дво­рян­ских де­тей.
В книге
«Во­шел Фо­ка и точ­но тем же го­ло­сом, ко­то­рым он до­кла­ды­вал "ку­шать го­то­во", оста­но­вив­шись у при­тол­ки, ска­зал "ло­ша­ди го­то­вы"».

ГЛА­ВА XIV. РАЗ­ЛУ­КА
В жизни
«Пе­ред обе­дом вся семья со­би­ра­лась в гос­ти­ной. Ров­но в два ча­са по­яв­лял­ся оде­тый в си­ний фрак дво­рец­кий Фо­ка Де­ми­дыч и с гор­достью и тор­жест­вом гром­ким, про­тяж­ным го­ло­сом объ­яв­лял: "Ку­шанье по­став­ле­но"».

Н. Н. ГУ­СЕВ. МА­ТЕ­РИ­А­ЛЫ К БИО­ГРА­ФИИ С 1828 ПО 1855 ГОД
В книге
«С тех пор, как я се­бя пом­ню, пом­ню я и На­талью Са­виш­ну, ее лю­бовь и лас­ки; но те­перь толь­ко умею це­нить их, — тог­да же мне и в го­ло­ву не при­хо­ди­ло, ка­кое ред­кое, чу­дес­ное со­зда­ние бы­ла эта ста­руш­ка. Она не толь­ко ни­ког­да не го­во­ри­ла, но и не ду­ма­ла, ка­жет­ся, о се­бе: вся жизнь ее бы­ла лю­бовь и са­мо­по­жерт­во­ва­ние. Я так при­вык к ее бес­ко­рыст­ной, неж­ной люб­ви к нам, что и не во­об­ра­жал, что­бы это мог­ло быть ина­че, ни­сколь­ко не был бла­го­да­рен ей и ни­ког­да не за­да­вал се­бе во­про­сов: а что, счаст­ли­ва ли она? до­воль­на ли?

<...> Один раз я на нее рас­сер­дил­ся. Вот как это бы­ло. За обе­дом, на­ли­вая се­бе ква­су, я уро­нил гра­фин и об­лил ска­терть.
— По­зо­ви­те-ка На­талью Са­виш­ну, что­бы она по­ра­до­ва­лась на сво­е­го лю­бим­чи­ка, ска­за­ла maman.
На­талья Са­виш­на во­шла и, уви­дав лу­жу, ко­то­рую я сде­лал, по­ка­ча­ла го­ло­вой; по­том maman ска­за­ла ей что-то на ухо, и она, по­гро­зив­шись на ме­ня, вы­шла.
Пос­ле обе­да я, в са­мом ве­се­лом рас­по­ло­же­нии ду­ха, при­пры­ги­вая, от­пра­вил­ся в за­лу, как вдруг из-за две­ри вы­ско­чи­ла На­талья Са­виш­на, с ска­тертью в ру­ке, пой­ма­ла ме­ня и, не­смот­ря на от­ча­ян­ное со­про­тив­ле­ние с мо­ей сто­ро­ны, на­ча­ла те­реть ме­ня мок­рым по ли­цу, при­го­ва­ри­вая: "не пач­кай ска­тер­тей, не пач­кай ска­тер­тей!" Ме­ня так это оби­де­ло, что я раз­ре­вел­ся от злос­ти.
"Как! — го­во­рил я сам се­бе, про­ха­жи­ва­ясь по за­ле и за­хле­бы­ва­ясь от слез — На­талья Са­виш­на, прос­то На­талья, го­во­рит мне ты, и еще бьет ме­ня по ли­цу мок­рой ска­тертью, как дво­ро­во­го маль­чиш­ку. Нет, это ужас­но!".
Ког­да На­талья Са­виш­на уви­да­ла, что я рас­пус­тил слю­ни, она тот­час же убе­жа­ла, а я, про­дол­жая про­ха­жи­вать­ся, рас­суж­дал о том, как бы от­пла­тить дерз­кой На­талье за на­не­сен­ное мне оскор­бле­ние.
Че­рез не­сколь­ко ми­нут На­талья Са­виш­на вер­ну­лась, роб­ко по­до­шла ко мне и на­ча­ла уве­ще­вать.
— Пол­но­те, мой ба­тюш­ка, не плачь­те.... прос­ти­те ме­ня ду­ру.... я ви­но­ва­та.... уж вы ме­ня прос­ти­те, мой го­луб­чик.... вот вам.
Она вы­ну­ла из-под плат­ка кор­нет, сде­лан­ный из крас­ной бу­ма­ги, в ко­то­ром бы­ли две ка­ра­мель­ки и од­на вин­ная яго­да, и дро­жа­щей ру­кой по­да­ла его мне. У ме­ня не до­ста­ва­ло сил взгля­нуть в ли­цо доброй ста­руш­ке; я, отвер­нув­шись, при­нял по­да­рок, и сле­зы по­тек­ли еще обиль­нее, но уже не от злос­ти, а от люб­ви и сты­да»;.

ГЛА­ВА XIII. НА­ТАЛЬЯ СА­ВИШ­НА
В жизни
Осо­бое мес­то в жиз­ни де­тей Тол­с­тых за­ни­ма­ла эко­ном­ка Прас­ковья Иса­ев­на, ко­то­рую Лев Ни­ко­ла­е­вич изоб­ра­зил в по­вес­ти «Дет­ст­во» под име­нем На­тальи Са­виш­ны. Эпи­зод с на­ка­за­ни­ем мок­рой ска­тертью ав­то­био­гра­фи­чен.

«Прас­ковью Иса­ев­ну я до­воль­но вер­но опи­сал в Дет­ст­ве. Все, что я об ней пи­сал, бы­ло дейст­ви­тель­но».

Л. Н. ТОЛС­ТОЙ. ВОС­ПО­МИ­НА­НИЯ
Гувернер
Учеб­ные за­ня­тия ма­лень­ко­го Льва Толс­то­го про­хо­ди­ли под ру­ко­водст­вом гу­вер­не­ра Фрид­ри­ха Рес­се­ля, ко­то­ро­го в семье зва­ли Фе­до­ром Ива­но­ви­чем. Имен­но он стал про­то­ти­пом нем­ца-гу­вер­не­ра брать­ев Ир­тень­е­вых — Кар­ла Ива­но­ви­ча Мау­э­ра. Это до­воль­но ред­кий в твор­чест­ве Толс­то­го слу­чай, ког­да он без вся­ких су­щест­вен­ных из­ме­не­ний пе­ре­но­сил в свое про­из­ве­де­ние ос­нов­ные чер­ты его ха­рак­те­ра че­ло­ве­ка и глав­ные со­бы­тия его жиз­ни.
В книге
«Как те­перь ви­жу я пе­ред со­бой длин­ную фи­гу­ру в ва­точ­ном ха­ла­те и в крас­ной ша­поч­ке, из-под ко­то­рой вид­не­ют­ся ред­кие се­дые во­ло­сы. Он си­дит под­ле сто­ли­ка, на ко­то­ром сто­ит кру­жок с па­рик­ма­хе­ром, бро­сав­шим тень на его ли­цо; в од­ной ру­ке он дер­жит кни­гу, дру­гая по­ко­ит­ся на руч­ке кре­сел; под­ле не­го ле­жат ча­сы с на­ри­со­ван­ным еге­рем на цы­фер­бла­те, клет­ча­тый пла­ток, чер­ная круг­лая та­ба­кер­ка; зе­ле­ный фут­ляр для оч­ков, щип­цы на ло­точ­ке. Все это так чин­но, ак­ку­рат­но ле­жит на сво­ем мес­те, что по од­но­му это­му по­ряд­ку мож­но за­клю­чить, что у Кар­ла Ива­ны­ча со­весть чис­та и ду­ша по­кой­на».

ГЛА­ВА I. УЧИ­ТЕЛЬ КАРЛ ИВА­НЫЧ

«Пос­ле мо­лит­вы за­вер­нешь­ся, бы­ва­ло, в оде­яль­це; на ду­ше лег­ко, свет­ло и от­рад­но; од­ни меч­ты го­нят дру­гие, — но о чем они? Они не­уло­ви­мы, но ис­пол­не­ны чис­той лю­бовью и на­деж­да­ми на свет­лое счас­тие. Вспом­нишь, бы­ва­ло, о Кар­ле Ива­ны­че и его горь­кой учас­ти — единст­вен­ном че­ло­ве­ке, ко­то­ро­го я знал не­счаст­ли­вым — и так жал­ко ста­нет, так по­лю­бишь его, что сле­зы по­те­кут из глаз, и ду­ма­ешь: "дай Бог ему счас­тия, дай мне воз­мож­ность по­мочь ему, об­лег­чить его го­ре; я всем го­тов для не­го по­жерт­во­вать"».

ГЛА­ВА X. ДЕТ­СТ­ВО

«Я объ­яс­нил, что пер­чат­ка при­над­ле­жа­ла Кар­лу Ива­ны­чу, рас­прост­ра­нил­ся, да­же не­сколь­ко иро­ни­чес­ки, о са­мой осо­бе Кар­ла Ива­ны­ча, о том, ка­кой он бы­ва­ет смеш­ной, ког­да сни­ма­ет крас­ную ша­поч­ку, и о том, как он раз в зе­ле­ной бе­ке­ше упал с ло­ша­ди — пря­мо в лу­жу, и т. п. Кад­риль про­шла не­за­мет­но. Все это бы­ло очень хо­ро­шо; но за­чем я с на­смеш­кой от­зы­вал­ся о Кар­ле Ива­ны­че? Не­уже­ли я по­те­рял бы доброе мне­ние Со­неч­ки, если бы я опи­сал ей его с те­ми лю­бовью и ува­же­ни­ем, ко­то­рые я к не­му чувст­во­вал?».

ГЛА­ВА XXI. ДО МА­ЗУР­КИ
В жизни
«Нем­ца на­ше­го учи­те­ля Фед. Ив. Рес­се­ля я опи­сал, как умел под­роб­но, в "Дет­ст­ве" под име­нем Кар­ла Ива­но­ви­ча. И его ис­то­рия, и его фи­гу­ры, и его на­ив­ные сче­ты — все это дейст­ви­тель­но так бы­ло».

Л. Н. ТОЛС­ТОЙ. ВОС­ПО­МИ­НА­НИЯ
В книге
«День был жар­кий. Бе­лые, при­чуд­ли­вых форм туч­ки с ут­ра по­ка­за­лись на го­ри­зон­те; по­том все бли­же и бли­же стал сго­нять их ма­лень­кий ве­те­рок, так что из­ред­ка они за­кры­ва­ли солн­це. Сколь­ко ни хо­ди­ли и ни чер­не­ли ту­чи, вид­но, не суж­де­но им бы­ло со­брать­ся в гро­зу и в по­след­ний раз по­ме­шать на­ше­му удо­вольст­вию. К ве­че­ру они опять ста­ли рас­хо­дить­ся: од­ни по­блед­не­ли, под­лин­не­ли и бе­жа­ли на го­ри­зонт; дру­гие, над са­мой го­ло­вой, пре­вра­ти­лись в бе­лую про­зрач­ную че­шую; од­на толь­ко чер­ная боль­шая ту­ча оста­но­ви­лась на вос­то­ке. Карл Ива­ныч всег­да знал, ку­да ка­кая ту­ча пой­дет; он объ­явил, что эта ту­ча пой­дет к Ма­с­лов­ке, что дождя не бу­дет и по­го­да бу­дет пре­вос­ход­ная».

ГЛА­ВА VI. ПРИ­ГО­ТОВ­ЛЕ­НИЯ К ОХО­ТЕ
В жизни
«За обе­дом идет раз­го­вор о по­го­де и со­став­ля­ет­ся план, как ехать. Два ча­са. Мы долж­ны ехать в че­ты­ре и вер­нуть­ся к чаю. Все го­то­во, но ло­ша­дей мед­лят по­сы­лать за­кла­ды­вать; с за­па­да из-за де­рев­ни и За­ка­за за­хо­дит ту­ча. Мы все в вол­не­нии. Фе­дор Ива­но­вич ста­ра­ет­ся де­лать стро­гий, спо­кой­ный вид, но мы воз­буж­да­ем и его, и он вы­хо­дит на бал­кон, на ве­тер. Се­дые во­ло­сы его на за­тыл­ке раз­ве­ва­ют­ся, в ту же сто­ро­ну и фал­ды его фра­ка, и он зна­чи­тель­но вы­гля­ды­ва­ет че­рез пе­ри­лы. И мы ждем его ре­шенья. "Эта на Са­тин­ка", го­во­рит он, ука­зы­вая на са­мую боль­шую ли­ло­ва­тую ту­чу. "А это пус­той", го­во­рит он, ука­зы­вая на дру­гую, иду­щую с вос­то­ка.
"Ну, что? Wie glauben sie?" ["Как вы по­ла­га­е­те?"]
"Muss warten" ["На­до по­до­ждать"]
Но ту­ча за­сти­ла­ет все не­бо. Мы в го­рес­ти. По­сла­ли бы­ло за­пря­гать, те­перь по­сы­ла­ют Ми­шу оста­но­вить. На­кра­пы­ва­ет дождик. Мы в уны­нии и го­рес­ти. Но вот Се­ре­жа вы­бе­жал на бал­кон и кри­чит: "Рас­чи­ща­ет­ся! Фе­дор Ива­но­вич, kommen sie [по­ди­те сю­да]. Blauer Himmel! [Го­лу­бое не­бо!]
— Wo? [Где?]
— Kommen sie! [По­ди­те сю­да!]".
Дейст­ви­тель­но, меж­ду рас­пол­за­ю­щи­ми­ся ту­ча­ми го­лу­бой ку­со­чек то за­тя­ги­ва­ет­ся, то рас­тя­ги­ва­ет­ся. Вот еще, еще. Вот блес­ну­ло солн­це».

Л. Н. ТОЛС­ТОЙ. ВОС­ПО­МИ­НА­НИЯ
Музыка
Свои пер­вые му­зы­каль­ные впе­чат­ле­ния как слу­ша­те­ля Толс­той опи­сы­ва­ет в по­вес­ти «Дет­ст­во» и в ва­ри­ан­тах к ней. Иг­ра на фор­те­пи­а­но и пе­ние в до­ме, на­род­ные пес­ни, ко­то­рые пе­ли в де­рев­не, — все это сфор­ми­ро­ва­ло му­зы­каль­ный вкус Льва Ни­ко­ла­е­ви­ча.
В книге
«Он лю­бил му­зы­ку, пе­вал, аком­па­ни­руя се­бе на фор­тепья­но, ро­ман­сы при­яте­ля сво­е­го А...., цы­ган­ские пес­ни и не­ко­то­рые мо­ти­вы из опер; но уче­ной му­зы­ки не лю­бил и, не об­ра­щая вни­ма­ния на об­щее мне­ние, от­кро­вен­но го­во­рил, что со­на­ты Бет­хо­ве­на на­го­ня­ют на не­го сон и ску­ку, и что он не зна­ет луч­ше ни­че­го, как "Не бу­ди­те ме­ня мо­ло­ду", как ее пе­ва­ла Се­ме­но­ва, и "Не од­на", как пе­ва­ла цы­ган­ка Та­ню­ша».

ГЛА­ВА Х. ЧТО ЗА ЧЕ­ЛО­ВЕК БЫЛ МОЙ ОТЕЦ?
В жизни
«При­ятель А…», чьи ро­ман­сы лю­бил слу­шать отец Ни­ко­лень­ки Ир­тень­е­ва, в ре­аль­нос­ти был ком­по­зи­то­ром Алек­сан­дром Алябь­е­вым, ко­то­рый слу­жил вмес­те с от­цом Толс­то­го.
В книге
«Maman иг­ра­ла вто­рой кон­церт Филь­да — сво­е­го учи­те­ля. Я дре­мал, и в мо­ем во­об­ра­же­нии воз­ни­ка­ли ка­кие-то лег­кие, свет­лые и про­зрач­ные вос­по­ми­на­ния. Она за­иг­ра­ла па­те­ти­чес­кую со­на­ту Бет­хо­ве­на, и я вспо­ми­нал что-то груст­ное, тя­же­лое и мрач­ное. Maman час­то иг­ра­ла эти две пье­сы; по­это­му я очень хо­ро­шо пом­ню чувст­во, ко­то­рое они во мне воз­буж­да­ли. Чувст­во это бы­ло по­хо­же на вос­по­ми­на­ния; но вос­по­ми­на­ния че­го? ка­за­лось, что вспо­ми­на­ешь то, че­го ни­ког­да не бы­ло».

ГЛА­ВА XI. ЗА­НЯ­ТИЯ В КА­БИ­НЕ­ТЕ И ГОС­ТИ­НОЙ
В жизни
Ир­ланд­ский пи­а­нист Джон Фильд (1782 — 1837), боль­шую часть жиз­ни про­жив­ший в Рос­сии. У не­го бра­ла уро­ки мать Толс­то­го Ма­рия Ни­ко­ла­ев­на Вол­кон­ская.
Охота
Охо­та на­рав­не с вой­ной в том кру­гу, к ко­то­ро­му при­над­ле­жал отец Льва Ни­ко­ла­е­ви­ча, счи­та­лась на­ибо­лее под­хо­дя­щей фор­мой про­яв­ле­ния мо­ло­де­чест­ва. Удаль и отва­га счи­та­лись од­ни­ми из глав­ных, ко­то­рые нуж­но бы­ло вос­пи­ты­вать в маль­чи­ке.
В книге
«Обед кон­чил­ся; боль­шие по­шли в ка­би­нет пить ко­фе, а мы по­бе­жа­ли в сад шар­кать но­га­ми по до­рож­кам, по­кры­тым упад­ши­ми, жел­ты­ми листь­я­ми, и раз­го­ва­ри­вать. <...> Раз­го­вор наш был пре­рван сту­ком подъ­ез­жав­шей ли­ней­ки, на ко­то­рой у каж­дой рес­со­ры си­де­ло по дво­ро­во­му маль­чи­ку. За ли­ней­кой еха­ли охот­ни­ки с со­ба­ка­ми, за охот­ни­ка­ми — ку­чер Иг­нат, на на­зна­чен­ной Во­ло­де ло­ша­ди, и вел в по­во­ду мо­е­го ста­рин­но­го кле­пе­ра. Сна­ча­ла мы все бро­си­лись к за­бо­ру, от ко­то­ро­го вид­ны бы­ли все эти ин­те­рес­ные ве­щи, а по­том с виз­гом и то­по­том по­бе­жа­ли на­верх оде­вать­ся, и оде­вать­ся так, что­бы как мож­но бо­лее по­хо­дить на охот­ни­ков. Од­но из глав­ных к то­му средств бы­ло всу­чи­ва­ние пан­та­лон в са­по­ги. Ни­ма­ло не мед­ля, мы при­ня­лись за это де­ло, то­ро­пясь ско­рее кон­чить его и бе­жать на крыль­цо на­слаж­дать­ся ви­дом со­бак, ло­ша­дей и раз­го­во­ром с охот­ни­ка­ми».

ГЛА­ВА VI. ПРИ­ГО­ТОВ­ЛЕ­НИЯ К ОХО­ТЕ
В жизни
«В ран­нем дет­ст­ве маль­чи­ков на охо­ту еще не бра­ли, но для них бы­ло боль­шим раз­вле­че­ни­ем на­блю­дать при­го­тов­ле­ния к отъ­ез­ду на охо­ту. Вы­езд на охо­ту был важ­ным со­бы­ти­ем в де­ре­вен­ской по­ме­щичь­ей жиз­ни и по­то­му об­став­лял­ся не­ко­то­рой тор­жест­вен­ностью. Вспо­ми­ная вы­езд на охо­ту сво­е­го от­ца, Толс­той срав­ни­вал его с опи­са­ни­ем вы­ез­да му­жа в "Гра­фе Ну­ли­не" Пуш­ки­на».

Н. Н. ГУ­СЕВ. МА­ТЕ­РИ­А­ЛЫ К БИО­ГРА­ФИИ С 1828 ПО 1855 ГОД

В книге
«Вдруг Жи­ран за­выл и рва­нул­ся с та­кой си­лой, что я чуть бы­ло не упал. Я огля­нул­ся. На опуш­ке ле­са, при­ло­жив од­но ухо и при­под­няв дру­гое, пе­реп­ры­ги­вал за­яц. Кровь уда­ри­ла мне в го­ло­ву и я всё за­был в эту ми­ну­ту: за­кри­чал что-то не­ис­то­вым го­ло­сом, пус­тил со­ба­ку и бро­сил­ся бе­жать. Но не успел я это­го сде­лать, как уже стал рас­ка­я­вать­ся: за­яц при­сел, сде­лал пры­жок, и боль­ше я его не ви­дал.
Но ка­ков был мой стыд, ког­да вслед за гон­чи­ми, ко­то­рые в го­лос вы­ве­ли на опуш­ку, из-за кус­тов по­ка­зал­ся Тур­ка! Он ви­дел мою ошиб­ку (ко­то­рая со­сто­я­ла в том, что я не вы­дер­жал) и, пре­зри­тель­но взгля­нув на ме­ня, ска­зал толь­ко: "эх, ба­рин!". Но на­до знать, как это бы­ло ска­за­но! Мне бы­ло бы лег­че, еже­ли бы он ме­ня, как зай­ца, по­ве­сил на сед­ло.
Дол­го сто­ял я в силь­ном от­ча­я­нии на том же мес­те, не звал со­ба­ки и толь­ко твер­дил, уда­ряя се­бя по ляж­кам.
— Бо­же мой, что я на­де­лал!»;.

ГЛА­ВА VII. ОХО­ТА
В жизни
«К осо­бен­нос­тям Льва Ни­ко­ла­е­ви­ча от­но­сит­ся и лю­бовь его к охо­те. Всю свою жизнь до со­зда­ния им сво­е­го уче­ния он был страст­ный охот­ник. Он опи­сал охо­ту поч­ти во всех сво­их про­из­ве­де­ни­ях. В про­из­ве­де­нии "Дет­ст­во" он опи­сал, как дейст­ви­тель­но про­тра­вил пер­во­го зай­ца в сво­ей жиз­ни».

С. А. БЕРС. ВОС­ПО­МИ­НА­НИЯ О ГРА­ФЕ Л. Н. ТОЛС­ТОМ

В книге
«По до­ро­ге на­верх я за­бе­жал на тер­ра­су. У две­рей, на сол­ныш­ке, за­жму­рив­шись, ле­жа­ла лю­би­мая бор­зая со­ба­ка от­ца — Мил­ка.
— Ми­лоч­ка, го­во­рил я, лас­кая ее и ца­луя в мор­ду: — мы нын­че едем; про­щай! ни­ког­да боль­ше не уви­дим­ся.
Я рас­чувст­во­вал­ся и за­пла­кал».

ГЛА­ВА III. ПА­ПА
В жизни
«С жи­вым ин­те­ре­сом на­блю­дал маль­чик жизнь охот­ничь­их со­бак, вос­хи­щав­ших его кра­со­той и гра­ци­оз­ностью сво­их дви­же­ний. Свою са­мую лю­би­мую охот­ничью со­ба­ку, чер­но­пе­гую хор­тую Мил­ку "с пре­крас­ны­ми чер­ны­ми гла­за­ми", в ми­ну­ты осо­бен­ной неж­нос­ти маль­чик це­ло­вал в мор­ду. Гу­ляя с от­цом, маль­чик лю­бо­вал­ся зре­ли­щем то­го, как "увя­зав­ши­е­ся за ним мо­ло­дые бор­зые, раз­рез­вив­шись по не­ско­шен­но­му лу­гу, на ко­то­ром вы­со­кая тра­ва под­сте­ги­ва­ла их и ще­ко­та­ла под брю­хом, ле­та­ли кру­гом с за­гну­ты­ми на бок хвос­та­ми"».

Н. Н. ГУ­СЕВ. МА­ТЕ­РИ­А­ЛЫ К БИО­ГРА­ФИИ С 1828 ПО 1855 ГОД
Эмоциональность
Глав­ный ге­рой по­вес­ти очень чувст­ви­тель­ный и сен­ти­мен­таль­ный ре­бе­нок. Он мог рас­пла­кать­ся от оби­ды, уми­ле­ния, со­стра­да­ния, ра­дос­ти и го­ря. По вос­по­ми­на­ни­ям со­вре­мен­ни­ков, та­кой же уро­вень чувст­ви­тель­нос­ти был и у Льва Толс­то­го.
В книге
«— Ach, lassen sie [Ах, оставь­те], Карл Ива­ныч! за­кри­чал я со сле­за­ми на гла­зах, вы­со­вы­вая го­ло­ву из-под по­ду­шек.
Карл Ива­ныч уди­вил­ся, оста­вил в по­кое мои по­дош­вы и с бес­по­койст­вом стал спра­ши­вать ме­ня: о чем я? не ви­дел ли я че­го дур­но­го во сне?... Его доброе не­мец­кое ли­цо, учас­тие, с ко­то­рым он ста­рал­ся уга­дать при­чи­ну мо­их слез, за­став­ля­ли их течь еще обиль­нее: мне бы­ло со­вест­но, и я не по­ни­мал, как за ми­ну­ту пе­ред тем я мог не лю­бить Кар­ла Ива­ны­ча и на­хо­дить про­тив­ны­ми его ха­лат, ша­поч­ку и кис­точ­ку; те­перь, на­про­тив, все это ка­за­лось мне чрез­вы­чай­но ми­лым, и да­же кис­точ­ка ка­за­лась яв­ным до­ка­за­тельст­вом его добро­ты. Я ска­зал ему, что пла­чу от­то­го, что ви­дел дур­ной сон, — буд­то maman умер­ла и ее не­сут хо­ро­нить. Все это я вы­ду­мал, по­то­му что ре­ши­тель­но не пом­нил, что мне сни­лось в эту ночь; но ког­да Карл Ива­ныч, тро­ну­тый мо­им рас­ска­зом, стал уте­шать и успо­ко­и­вать ме­ня, мне ка­за­лось, что я точ­но ви­дел этот страш­ный сон, и сле­зы по­ли­лись уже от дру­гой при­чи­ны».

ГЛА­ВА I. УЧИ­ТЕЛЬ КАРЛ ИВА­НЫЧ

«Па­па си­дел со мной ря­дом и ни­че­го не го­во­рил; я же за­хле­бы­вал­ся от слез, и что-то так да­ви­ло мне в гор­ле, что я бо­ял­ся за­дох­нуть­ся..... Вы­ехав на боль­шую до­ро­гу, мы уви­да­ли бе­лый пла­ток, ко­то­рым кто-то ма­хал с бал­ко­на. Я стал ма­хать сво­им, и это дви­же­ние не­мно­го успо­ко­и­ло ме­ня. Я про­дол­жал пла­кать, и мысль, что сле­зы мои до­ка­зы­ва­ют мою чувст­ви­тель­ность, до­став­ля­ла мне удо­вольст­вие и от­ра­ду».

ГЛА­ВА XIV. РАЗ­ЛУ­КА

«Я не со­об­ра­зил то­го, что бед­няж­ка пла­кал вер­но не столь­ко от фи­зи­чес­кой бо­ли, сколь­ко от той мыс­ли, что пять маль­чи­ков, ко­то­рые, мо­жет быть, нра­ви­лись ему, без вся­кой при­чи­ны, все со­гла­си­лись не­на­ви­деть и гнать его.
Я ре­ши­тель­но не мо­гу объ­яс­нить се­бе жес­то­кос­ти сво­е­го по­ступ­ка. Как я не по­до­шел к не­му, не за­щи­тил и не уте­шил его? Ку­да де­ва­лось чувст­во со­стра­да­ния, за­став­ляв­шее ме­ня, бы­ва­ло, пла­кать на­взрыд при ви­де вы­бро­шен­но­го из гнез­да гал­чен­ка, или щен­ка, ко­то­ро­го не­сут, что­бы ки­нуть за за­бор, или ку­ри­цы, ко­то­рую не­сет по­ва­ре­нок для су­па?».

ГЛА­ВА XIX. ИВИ­НЫ
В жизни
«Сест­ра Толс­то­го Ма­рия Ни­ко­ла­ев­на, друг его дет­ст­ва, уже пос­ле его смер­ти, в 1911 го­ду, рас­ска­зы­ва­ла: "Он был ка­кой-то лу­че­зар­ный. Ког­да вбе­гал в ком­на­ту, то с та­кой ра­дост­ной улыб­кой, точ­но сде­лал ка­кое-то от­кры­тие, о ко­то­ром хо­чет сей­час всем со­об­щить". "Ужас­но он был лю­бя­щим ре­бен­ком. Чуть его при­лас­ка­ют, он рас­чувст­ву­ет­ся до слез. Лю­бил шу­тить. Всег­да был неж­ный, лас­ко­вый, уступ­чи­вый; ни­ког­да не был груб. Оби­дят его братья — уй­дет ку­да-ни­будь по­даль­ше и пла­чет. Спро­сишь его: "Что, Ле­воч­ка, что с то­бой?" — "Ме­ня оби­жа­ют" — и пла­чет.

<...> Ма­лень­кий Ле­воч­ка был слаб на сле­зы; братья про­зва­ли его "Ле­ва-ре­ва" и иног­да пре­зри­тель­но об­зы­ва­ли его де­воч­кой или да­же дев­чон­кой. Та­кая клич­ка силь­но за­де­ва­ла его са­мо­лю­бие: "ни­что так не оскорб­ля­ло ме­ня, — рас­ска­зы­ва­ет Ни­ко­лень­ка, — как упрек в неж­ни­чест­ве". При­чи­ны слез Ле­воч­ки бы­ли раз­но­об­раз­ны: иног­да он пла­кал от до­са­ды на то, что ему не уда­ва­лось что-ни­будь сде­лать, как это бы­ло, на­при­мер (как он рас­ска­зы­ва­ет в "Вос­по­ми­на­ни­ях"), тог­да, ког­да ему, пя­ти­лет­не­му ма­лы­шу, по­ру­чи­ли обу­чать фран­цуз­ской аз­бу­ке быв­шую на один год его мо­ло­же вос­пи­тан­ни­цу от­ца Ду­неч­ку Те­мя­ше­ву, и этот пер­вый опыт его пе­да­го­ги­чес­кой де­я­тель­нос­ти за­кон­чил­ся не­уда­чей; но ча­ще все­го Ле­воч­ка пла­кал от жа­лос­ти к лю­дям или к жи­вот­ным, или от пе­ре­пол­няв­ших его чувств люб­ви и уми­ле­ния. Сле­зы всег­да на­вер­ты­ва­лись ему на гла­за, ког­да он "вы­ска­зы­вал дав­но сдер­жан­ную за­ду­шев­ную мысль"».

Н. Н. ГУ­СЕВ. МА­ТЕ­РИ­А­ЛЫ К БИО­ГРА­ФИИ С 1828 ПО 1855 ГОД
ОТРОЧЕСТВО
1854 год
14-лет­ний Ни­ко­лень­ка Ир­тень­ев с от­цом, стар­шим бра­том Во­ло­дей и сест­рой Лю­бой уез­жа­ет в Моск­ву. Эта по­весть со­дер­жит в се­бе мо­тив до­ро­ги, об­раз до­ма, ат­мо­сфе­ру все­об­щей не­у­ст­ро­ен­нос­ти и по­пыт­ки глав­но­го ге­роя най­ти опо­ру.
Автобиографические детали
Cобытия, лица и места из реальной жизни Толстого, описанные им в повести «Отрочество»
Переезд в Москву
Пе­ре­езд из ро­ди­тель­ской усадьбы в круп­ный го­род озна­ме­но­вал на­ча­ло но­во­го пе­ри­о­да в жиз­ни — от­ро­чест­ва.
В книге
«Слу­ча­лось ли вам, чи­та­тель, в из­вест­ную по­ру жиз­ни, вдруг за­ме­чать, что ваш взгляд на ве­щи со­вер­шен­но из­ме­ня­ет­ся, как буд­то все пред­ме­ты, ко­то­рые вы ви­де­ли до тех пор, вдруг по­вер­ну­лись к вам дру­гой, не­из­вест­ной еще сто­ро­ной? Та­ко­го ро­да мо­раль­ная пе­ре­ме­на про­изо­шла во мне в пер­вый раз, во вре­мя на­ше­го пу­те­шест­вия, с ко­то­ро­го я и счи­таю на­ча­ло мо­е­го от­ро­чест­ва.

Мне в пер­вый раз при­шла в го­ло­ву яс­ная мысль о том, что не мы од­ни, т. е. на­ше се­мейст­во, жи­вем на све­те, что не все ин­те­ре­сы вер­тят­ся око­ло нас, а что су­щест­ву­ет дру­гая жизнь лю­дей, ни­че­го не име­ю­щих об­ще­го с на­ми, не за­бо­тя­щих­ся о нас и да­же не име­ю­щих по­ня­тия о на­шем су­щест­во­ва­нии. Без со­мне­ния, я и преж­де знал всё это; но знал не так, как я это узнал те­перь, не со­зна­вал, не чувст­во­вал.

Мысль пе­ре­хо­дит в убеж­де­ние толь­ко од­ним из­вест­ным пу­тем, час­то со­вер­шен­но не­ожи­дан­ным и осо­бен­ным от пу­тей, ко­то­рые, что­бы при­о­брес­ти то же убеж­де­ние, про­хо­дят дру­гие умы. Раз­го­вор с Ка­тень­кой, силь­но тро­нув­ший ме­ня и за­ста­вив­ший за­ду­мать­ся над ее бу­ду­щим по­ло­же­ни­ем, был для ме­ня этим пу­тем. Ког­да я гля­дел на де­рев­ни и го­ро­да, ко­то­рые мы про­ез­жа­ли, в ко­то­рых в каж­дом до­ме жи­ло по край­ней ме­ре та­кое же се­мейст­во, как на­ше, на жен­щин, де­тей, ко­то­рые с ми­нут­ным лю­бо­пыт­ст­вом смот­ре­ли на эки­паж и на­всег­да ис­че­за­ли из глаз, на ла­воч­ни­ков, му­жи­ков, ко­то­рые не толь­ко не кла­ня­лись нам, как я при­вык ви­деть это в Пет­ров­ском, но не удос­то­и­ва­ли нас да­же взгля­дом, мне в пер­вый раз при­шел в го­ло­ву во­прос: что же их мо­жет за­ни­мать, еже­ли они ни­сколь­ко не за­бо­тят­ся о нас? и из это­го во­про­са воз­ник­ли дру­гие: как и чем они жи­вут, как вос­пи­ты­ва­ют сво­их де­тей, учат ли их, пус­ка­ют ли иг­рать, как на­ка­зы­ва­ют? и т. д.».

ГЛА­ВА III. НО­ВЫЙ ВЗГЛЯД
В жизни
«Пе­ре­езд в Моск­ву — пе­ре­ход от жиз­ни в ро­ди­тель­ской усадьбе к жиз­ни в сто­ли­це — имел ог­ром­ное зна­че­ние для умст­вен­но­го раз­ви­тия ма­лень­ко­го Льва. В то вре­мя, как в име­нии семья маль­чи­ка и он сам бы­ли цент­ром вни­ма­ния всех окру­жа­ю­щих, в Моск­ве они те­ря­лись в сот­нях ты­сяч лю­дей, на­се­ля­ю­щих го­род. Сна­ча­ла это ка­за­лось маль­чи­ку стран­ным и не­по­нят­ным.

Еще до­ро­гой маль­чик уви­дел мно­жест­во лю­дей, жив­ших сво­ей собст­вен­ной жизнью, ни­че­го об­ще­го не имев­ших с жизнью его, его семьи и при­над­ле­жав­ших им кре­пост­ных. По­ле на­блю­де­ний жи­во­го, всем ин­те­ре­су­ю­ще­го­ся маль­чи­ка рас­ши­ри­лось до бес­ко­неч­нос­ти, что, ра­зу­ме­ет­ся, по­влек­ло за со­бой и рас­ши­ре­ние его умст­вен­но­го кру­го­зо­ра».

Н. Н. ГУ­СЕВ. МА­ТЕ­РИ­А­ЛЫ К БИО­ГРА­ФИИ С 1828 ПО 1855 ГОД
Смена гувернера
Од­ним из са­мых тя­же­лых слу­ча­ев, пе­ре­жи­тых Львом Ни­ко­ла­е­ви­чем в пе­ри­од его мос­ков­ской жиз­ни, бы­ло столк­но­ве­ние с но­вым гу­вер­не­ром — фран­цу­зом Сен-То­ма.
В книге
«Де­ти не мои, а ва­ши, и я не имею пра­ва со­ве­то­вать вам, по­то­му что вы ум­нее ме­ня, — про­дол­жа­ла ба­буш­ка: — но ка­жет­ся, по­ра бы для них на­нять гу­вер­не­ра, а не дядь­ку, не­мец­ко­го му­жи­ка. Да, глу­по­го му­жи­ка, ко­то­рый их ни­че­му на­учить не мо­жет, кро­ме дур­ным ма­не­рам и ти­роль­ским пес­ням. Очень нуж­но, я вас спра­ши­ваю, де­тям уметь петь ти­роль­ские пес­ни. Впро­чем, те­перь не­ко­му об этом по­ду­мать, и вы мо­же­те де­лать, как хо­ти­те.

Сло­во "те­перь" зна­чи­ло: ког­да у них нет ма­те­ри, и вы­зва­ло груст­ные вос­по­ми­на­ния в серд­це ба­буш­ки — она опус­ти­ла гла­за на та­ба­кер­ку с порт­ре­том и за­ду­ма­лась.

— Я дав­но уже ду­мал об этом, — по­спе­шил ска­зать па­па: — и хо­тел по­со­ве­то­вать­ся с ва­ми, maman: не при­гла­сить ли нам St.-Jérôme, ко­то­рый те­перь по би­ле­там да­ет им уро­ки?
— И пре­крас­но сде­ла­ешь, мой друг, — ска­за­ла ба­буш­ка уже не тем не­до­воль­ным го­ло­сом, ко­то­рым го­во­ри­ла преж­де: — St.-Jérôme по край­ней ме­ре gouverneur, ко­то­рый пой­мет, как нуж­но вес­ти des enfants de bonne maison [де­тей из хо­ро­шей семьи], a не прос­той menin, дядь­ка, ко­то­рый го­ден толь­ко на то, что­бы во­дить их гу­лять.
— Я зав­тра же по­го­во­рю с ним, — ска­зал па­па.
И дейст­ви­тель­но, че­рез два дня пос­ле это­го раз­го­во­ра, Карл Ива­ныч усту­пил свое мес­то мо­ло­до­му ще­го­лю фран­цу­зу».

ГЛА­ВА VII. ДРОБЬ
В жизни
«Про­спер Ан­то­но­вич Сен-То­ма был ре­ко­мен­до­ван Н. И. Толс­то­му его тро­ю­род­ной сест­рой С. Д. Лап­те­вой (рож­ден­ной Гор­ча­ко­вой). Это был, по опи­са­нию Толс­то­го, "энер­ги­чес­кий, бе­ло­ку­рый, му­ску­ли­с­тый, ма­лень­кий" фран­цуз. Сна­ча­ла Сен-То­ма пре­по­да­вал стар­шим маль­чи­кам фран­цуз­ский язык толь­ко как при­хо­дя­щий учи­тель. Ба­буш­ка, имев­шая при­страс­тие ко все­му фран­цуз­ско­му, на­хо­ди­ла, что Сен-То­ма "очень мил". По­ви­ди­мо­му, и на про­чих чле­нов семьи Сен-То­ма про­из­вел из­вест­ное впе­чат­ле­ние; да и Толс­той в кон­спек­те сво­их "Вос­по­ми­на­ний" го­во­рит, что он ис­пы­ты­вал од­но вре­мя "увле­че­ние куль­тур­ностью и ак­ку­рат­ностью Сен-То­ма".

Пос­ле вне­зап­ной кон­чи­ны Ни­ко­лая Иль­и­ча пе­ред ба­буш­кой встал во­прос, ко­му по­ру­чить ру­ко­водст­во вос­пи­та­ни­ем и обу­че­ни­ем ма­ло­лет­них вну­ков. Ф. И. Рес­се­ля ни­кто не счи­тал при­год­ным для та­кой ро­ли. Ба­буш­ка оста­но­ви­ла свой вы­бор на Сен-То­ма. Уже на тре­тий день пос­ле кон­чи­ны Ни­ко­лая Иль­и­ча Сен-То­ма че­рез Лап­те­ву по­лу­чил при­гла­ше­ние по­се­лить­ся у Тол­с­тых в ка­чест­ве по­сто­ян­но­го гу­вер­не­ра».

Н. Н. ГУ­СЕВ. МА­ТЕ­РИ­А­ЛЫ К БИО­ГРА­ФИИ С 1828 ПО 1855 ГОД
В книге
«Под вли­я­ни­ем та­ко­го же внут­рен­не­го вол­не­ния и от­сут­ст­вия раз­мыш­ле­ния, ког­да St.-Jérôme со­шел вниз и ска­зал мне, что я не имею пра­ва здесь быть нын­че за то, что так дур­но вел се­бя и учил­ся, что­бы я сей­час же шел на­верх, я по­ка­зал ему язык и ска­зал, что не пой­ду от­сю­да.

В пер­вую ми­ну­ту St.-Jérôme не мог сло­ва про­из­нес­ти от удив­ле­ния и злос­ти.
— C’est bien [Хо­ро­шо],— ска­зал он, до­го­няя ме­ня, — я уже не­сколь­ко раз обе­щал вам на­ка­за­ние, от ко­то­ро­го вас хо­те­ла из­ба­вить ва­ша ба­буш­ка; но те­перь я ви­жу, что, кро­ме ро­зог, вас ни­чем не за­ста­вишь по­ви­но­вать­ся, и нын­че вы их впол­не за­слу­жи­ли.

Он ска­зал это так гром­ко, что все слы­ша­ли его сло­ва. Кровь с не­обык­но­вен­ной си­лой при­ли­ла к мо­е­му серд­цу; я по­чувст­во­вал, как креп­ко оно би­лось, как крас­ка схо­ди­ла с мо­е­го ли­ца, и как со­вер­шен­но не­воль­но за­тряс­лись мои гу­бы. Я дол­жен был быть стра­шен в эту ми­ну­ту, по­то­му что St.-Jérôme, из­бе­гая мо­е­го взгля­да, быст­ро по­до­шел ко мне и схва­тил за ру­ку; но толь­ко-что я по­чувст­во­вал при­кос­но­ве­ние его ру­ки, мне сде­ла­лось так дур­но, что я, не пом­ня се­бя от зло­бы, вы­рвал ру­ку и из всех мо­их дет­ских сил уда­рил его.

— Что с то­бой де­ла­ет­ся? — ска­зал, под­хо­дя ко мне, Во­ло­дя, с ужа­сом и удив­ле­ни­ем ви­дев­ший мой по­сту­пок.
— Оставь ме­ня! — за­кри­чал я на не­го сквозь сле­зы: — ни­кто вы не лю­би­те ме­ня, не по­ни­ма­е­те, как я не­счаст­лив! Все вы гад­ки, отвра­ти­тель­ны, — при­ба­вил я с ка­ким-то ис­ступ­ле­ни­ем, об­ра­ща­ясь ко все­му об­щест­ву.

Но в это вре­мя St.-Jérôme, с ре­ши­тель­ным и блед­ным ли­цом, сно­ва по­до­шел ко мне и, не успел я при­го­то­вить­ся к за­щи­те, как он уже силь­ным дви­же­ни­ем, как тис­ка­ми, сжал мои обе ру­ки и по­та­щил ку­да-то.
<...> Че­рез пять ми­нут за мной за­тво­ри­лась дверь чу­ла­на.
— Ва­силь! — ска­зал он отвра­ти­тель­ным, тор­жест­ву­ю­щим го­ло­сом: — при­не­си ро­зог.

ГЛА­ВА XIV. ЗА­ТМЕ­НИЕ
В книге
«St.-Jérôme жил у нас уже пол­то­ра го­да. Об­су­жи­вая те­перь хлад­нок­ров­но это­го че­ло­ве­ка, я на­хо­жу, что он был хо­ро­ший фран­цуз, но фран­цуз в выс­шей сте­пе­ни. Он был не глуп, до­воль­но хо­ро­шо учен и до­бро­со­вест­но ис­пол­нял в от­но­ше­нии нас свою обя­зан­ность, но он имел об­щие всем его зем­ля­кам и столь про­ти­во­по­лож­ные рус­ско­му ха­рак­те­ру от­ли­чи­тель­ные чер­ты лег­ко­мыс­лен­но­го эго­из­ма, тще­сла­вия, дер­зос­ти и не­ве­жест­вен­ной са­мо­уве­рен­нос­ти. Все это мне очень не нра­ви­лось. Са­мо со­бою ра­зу­ме­ет­ся, что ба­буш­ка объ­яс­ни­ла ему свое мне­ние на­счет те­лес­но­го на­ка­за­ния, и он не смел бить нас; но не­смот­ря на это, он час­то угро­жал, в осо­бен­нос­ти мне, роз­га­ми и вы­го­ва­ри­вал сло­во fouetter [сечь] <...> так отвра­ти­тель­но и с та­кой ин­то­на­ци­ей, как буд­то вы­сечь ме­ня до­ста­ви­ло бы ему ве­ли­чай­шее удо­вольст­вие.

<...> Ме­ня не на­ка­зы­ва­ли, и ни­кто да­же не на­по­ми­нал мне о том, что со мной слу­чи­лось; но я не мог за­быть все­го, что ис­пы­тал: от­ча­я­ния, сты­да, стра­ха и не­на­вис­ти в эти два дня. Не­смот­ря на то, что с то­го вре­ме­ни St.-Jérôme, как ка­за­лось, мах­нул на ме­ня ру­кою, поч­ти не за­ни­мал­ся мною, я не мог при­вык­нуть смот­реть на не­го рав­но­душ­но. Вся­кий раз, ког­да слу­чай­но встре­ча­лись на­ши гла­за, мне ка­за­лось, что во взгля­де мо­ем вы­ра­жа­ет­ся слиш­ком яв­ная не­при­язнь, и я спе­шил при­нять вы­ра­же­ние рав­но­ду­шия, но тог­да мне ка­за­лось, что он по­ни­ма­ет мое при­твор­ст­во, я крас­нел и во­все отво­ра­чи­вал­ся.

Од­ним сло­вом, мне не­вы­ра­зи­мо тя­же­ло бы­ло иметь с ним ка­кие бы то ни бы­ло от­но­ше­ния».

ГЛА­ВА XVII. НЕ­НА­ВИСТЬ
В жизни
«О гу­вер­не­ре фран­цу­зе Prosper St.-Thomas <...> у Льва Ни­ко­ла­е­ви­ча со­хра­ни­лось ка­кое-то сме­шан­ное вос­по­ми­на­ние добро­го и дур­но­го.

"Не пом­ню уже за что, — го­во­рит Лев Ни­ко­ла­е­вич в сво­их вос­по­ми­на­ни­ях, — но за что-то са­мое не за­слу­жи­ва­ю­щее на­ка­за­ния St.-Thomas, во-пер­вых, за­пер ме­ня в ком­на­те, а по­том угро­жал роз­гой. И я ис­пы­тал ужас­ное чувст­во не­го­до­ва­ния, воз­му­ще­ния и отвра­ще­ния не толь­ко к Thomas, но и к то­му на­си­лию, ко­то­рое он хо­тел упо­тре­бить на­до мной. Ед­ва ли этот слу­чай не был при­чи­ною то­го ужа­са и отвра­ще­ния пе­ред вся­ко­го ро­да на­си­ли­ем, ко­то­рое ис­пы­ты­ваю всю свою жизнь"».

П. И. БИ­РЮ­КОВ. БИО­ГРА­ФИЯ Л. Н. ТОЛС­ТО­ГО
Ссора с братом
По сло­вам сест­ры пи­са­те­ля Ма­рии Ни­ко­ла­ев­ны Толс­той, опи­са­ние ссо­ры двух брать­ев в «От­ро­чест­ве», ког­да Ни­ко­лень­ка опро­ки­ды­ва­ет сто­лик, на ко­то­ром сто­ят фар­фо­ро­вые и хрус­таль­ные ве­щи Во­ло­ди, бы­ло взя­то ав­то­ром с на­ту­ры.
В книге
«Од­наж­ды, во вре­мя силь­ней­ше­го пы­ла его страс­ти к ве­щам, я по­до­шел к его сто­лу и раз­бил не­ча­ян­но пус­той раз­но­цвет­ный фла­кон­чик.
— Кто те­бя про­сил тро­гать мои ве­щи? — ска­зал во­шед­ший в ком­на­ту Во­ло­дя, за­ме­тив рас­стройст­во, про­из­ве­ден­ное мною в сим­мет­рии раз­но­об­раз­ных укра­ше­ний его сто­ли­ка: — а где фла­кон­чик? не­пре­мен­но ты...
— Не­ча­ян­но уро­нил; он и раз­бил­ся, что ж за бе­да? — Сде­лай ми­лость, ни­ког­да не смей при­ка­сать­ся к мо­им ве­щам, — ска­зал он, со­став­ляя кус­ки раз­би­то­го фла­кон­чи­ка и с со­кру­ше­ни­ем гля­дя на них.
— По­жа­луй­ста не ко­ман­дуй, — отве­чал я. — Раз­бил, так раз­бил; что ж тут го­во­рить!
И я улыб­нул­ся, хо­тя мне со­всем не хо­те­лось улы­бать­ся.
— Да, те­бе ни­че­го, а мне че­го, — про­дол­жал Во­ло­дя, де­лая жест по­дер­ги­ва­ния пле­чом, ко­то­рый он на­сле­до­вал от па­па: — раз­бил, да еще и сме­ет­ся, эта­кой не­снос­ный маль­чиш­ка!
— Я маль­чиш­ка; а ты боль­шой да глу­пый.
— Не на­ме­рен с то­бой бра­нить­ся, — ска­зал Во­ло­дя, слег­ка от­тал­ки­вая ме­ня: — уби­рай­ся.
— Не тол­кай­ся!
— Уби­рай­ся!
— Я те­бе го­во­рю, не тол­кай­ся!
Во­ло­дя взял ме­ня за ру­ку и хо­тел от­та­щить от сто­ла; но я уже был раз­дра­жен до по­след­ней сте­пе­ни: схва­тил стол за нож­ку и опро­ки­нул его. "Так вот же те­бе!", и все фар­фо­ро­вые и хрус­таль­ные укра­ше­ния с дре­без­гом по­ле­те­ли на пол.
— Отвра­ти­тель­ный маль­чиш­ка!... — за­кри­чал Во­ло­дя, ста­ра­ясь под­дер­жать па­да­ю­щие ве­щи.
"Ну те­перь всё кон­че­но меж­ду на­ми, — ду­мал я, вы­хо­дя из ком­на­ты: — мы на век по­ссо­ри­лись"».

ГЛА­ВА V. СТАР­ШИЙ БРАТ

В жизни
«Ма­рия Ни­ко­ла­ев­на лич­но пе­ре­да­ва­ла нам, что опи­сан­ная в "Дет­ст­ве" ссо­ра Ни­ко­лень­ки с Во­ло­дей пря­мо сфо­то­гра­фи­ро­ва­на с дейст­ви­тель­нос­ти: од­наж­ды Лев Ни­ко­ла­е­вич, на что-то рас­сер­див­шись, в са­мом де­ле, опро­ки­нул сто­лик сво­е­го бра­та Сер­гея Ни­ко­ла­е­ви­ча».

Н. Г. МО­ЛОСТ­ВОВ, П. А. СЕР­ГЕ­ЕН­КО. Л. Н. ТОЛС­ТОЙ. ЖИЗНЬ И ТВОР­ЧЕСТ­ВО. 1828-1908 ГГ.
Смерть бабушки
Тра­ги­чес­кое со­бы­тие вы­зы­ва­ет в Толс­том и его ли­те­ра­тур­ном ге­рое про­ти­во­ре­чи­вые чувст­ва. В его го­ло­ве по­яв­ля­ет­ся осо­зна­ние: ни­что не веч­но.
В книге
«Все вре­мя, по­ку­да те­ло ба­буш­ки сто­ит в до­ме, я ис­пы­ты­ваю тя­же­лое чувст­во стра­ха смер­ти, т. е. мерт­вое те­ло жи­во и не­при­ят­но на­по­ми­на­ет мне то, что и я дол­жен уме­реть ког­да-ни­будь, чувст­во, ко­то­рое по­че­му-то при­вык­ли сме­ши­вать с пе­чалью. Я не жа­лею о ба­буш­ке, да ед­ва ли кто-ни­будь ис­крен­но жа­ле­ет о ней. Не­смот­ря на то, что дом по­лон тра­ур­ных по­се­ти­те­лей, ни­кто не жа­ле­ет о ее смер­ти, ис­клю­чая од­но­го ли­ца, ко­то­ро­го не­ис­то­вая го­ресть не­вы­ра­зи­мо по­ра­жа­ет ме­ня. И ли­цо это — гор­нич­ная Га­ша. Она ухо­дит на чер­дак, за­пи­ра­ет­ся там, не пе­ре­ста­вая пла­чет, про­кли­на­ет са­мое се­бя, рвет на се­бе во­ло­сы, не хо­чет слы­шать ни­ка­ких со­ве­тов и го­во­рит, что смерть для нее оста­ет­ся единст­вен­ным уте­ше­ни­ем пос­ле по­те­ри лю­би­мой гос­по­жи.

Опять пов­то­ряю, что не­прав­до­по­доб­ность в де­ле чувст­ва есть вер­ней­ший при­знак ис­ти­ны».

ГЛА­ВА XXIII. БА­БУШ­КА
В жизни
«<…> го­ре по­те­ри сы­на в кор­не по­до­рва­ло фи­зи­чес­кие си­лы ста­рой жен­щи­ны. Она сла­бе­ла с каж­дым днем. На­ко­нец, у нее от­кры­лась во­дян­ка, ко­то­рая и све­ла ее в мо­ги­лу. "Лев Ни­ко­ла­е­вич, — за­пи­сал со слов Толс­то­го П. И. Би­рю­ков, — пом­нит тот ужас, ко­то­рый он ис­пы­тал, ког­да его вве­ли к ней, что­бы про­щать­ся, и она, ле­жа на вы­со­кой бе­лой по­сте­ли, вся в бе­лом, с тру­дом огля­ну­лась на во­шед­ших вну­ков и не­по­движ­но предо­ста­ви­ла им це­ло­вать свою бе­лую, как по­душ­ка, ру­ку".

П. Н. Толс­тая скон­ча­лась 25 мая 1838 го­да и бы­ла по­хо­ро­не­на на клад­би­ще Дон­ско­го мо­на­с­ты­ря. "Пом­ню по­том, — рас­ска­зы­вал да­лее Толс­той, — как всем нам сши­ли но­вые кур­точ­ки чер­но­го ка­зи­не­та, об­ши­тые бе­лы­ми те­сем­ка­ми пле­рез. Страш­но бы­ло ви­деть и гро­бов­щи­ков, сно­вав­ших око­ло до­ма, и по­том при­не­сен­ный гроб с гла­зе­то­вой крыш­кой, и стро­гое ли­цо ба­буш­ки с гор­ба­тым но­сом, в бе­лом чеп­це и с бе­лой ко­сын­кой на шее, вы­со­ко ле­жа­щей в гро­бу на сто­ле, и жал­ко бы­ло ви­деть сле­зы те­ту­шек и Па­шень­ки, но вмес­те с этим ра­до­ва­ли но­вые ка­зи­не­то­вые кур­точ­ки с пле­ре­за­ми и со­бо­лез­ну­ю­щее от­но­ше­ние к нам окру­жа­ю­щих. Не пом­ню, по­че­му нас пе­ре­ве­ли во фли­гель во вре­мя по­хо­рон, и пом­ню, как мне при­ят­но бы­ло под­слу­шать раз­го­во­ры ка­ких-то чу­жих ку­му­шек о нас, го­во­рив­ших: "Круг­лые си­ро­ты. Толь­ко отец умер, а те­перь и ба­буш­ка".

Смерть ба­буш­ки, как и не­дав­няя смерть от­ца, по­ста­ви­ла пе­ред со­зна­ни­ем ма­лень­ко­го Льва во­про­сы жиз­ни и смер­ти, хо­тя и в са­мой эле­мен­тар­ной фор­ме».

Н. Н. ГУ­СЕВ. МА­ТЕ­РИ­А­ЛЫ К БИО­ГРА­ФИИ С 1828 ПО 1855 ГОД
ЮНОСТЬ
1857 год
Шест­над­ца­ти­лет­ний Ни­ко­лай Ир­тень­ев го­то­вит­ся к по­ступ­ле­нию в уни­вер­си­тет. Он пе­ре­пол­нен меч­та­ни­я­ми и раз­мыш­ле­ни­я­ми о сво­ем бу­ду­щем пред­на­зна­че­нии.
Автобиографические детали
Cобытия, лица и места из реальной жизни Толстого, описанные им в повести «Юность»
Чтение французских романов
Произведения, которые читает Николенька, в возрасте своего героя читал и автор повести.
В книге
«Чте­ние фран­цуз­ских ро­ма­нов, ко­то­рых мно­го при­вез с со­бой Во­ло­дя, бы­ло дру­гим мо­им за­ня­ти­ем в это ле­то. В то вре­мя толь­ко на­чи­на­ли по­яв­лять­ся Мон­тек­ри­с­ты и раз­ные "Тай­ны", и я за­чи­ты­вал­ся ро­ма­на­ми Сю, Дю­ма и Поль-де-Ко­ка. Все са­мые не­ес­тест­вен­ные ли­ца и со­бы­тия бы­ли для ме­ня так же жи­вы, как дейст­ви­тель­ность, я не толь­ко не смел за­по­доз­рить ав­то­ра во лжи, но сам ав­тор не су­щест­во­вал для ме­ня, а са­ми со­бой яв­ля­лись пе­ре­до мной, из пе­чат­ной кни­ги, жи­вые, дейст­ви­тель­ные лю­ди и со­бы­тия. Еже­ли я ни­где не встре­чал лиц, по­хо­жих на те, про ко­то­рых я чи­тал, то я ни се­кун­ды не со­мне­вал­ся в том, что они бу­дут».

ГЛА­ВА XXX. МОИ ЗА­НЯ­ТИЯ
В жизни
«Го­раз­до ин­те­рес­нее, чем скуч­ное за­учи­ва­ние су­хих учеб­ни­ков, бы­ло для юно­го Толс­то­го са­мос­то­я­тель­ное чте­ние — преж­де все­го чте­ние ро­ма­нов, пре­иму­щест­вен­но фран­цуз­ских, очень рас­прост­ра­нен­ных в том об­щест­ве, к ко­то­ро­му он при­над­ле­жал.

<...> Увле­че­ние ро­ма­на­ми Дю­ма про­дол­жа­лось у Толс­то­го и пос­ле по­ступ­ле­ния в уни­вер­си­тет. Впо­следст­вии он рас­ска­зы­вал: "Я пом­ню, ког­да был сем­над­ца­ти лет, ехал в Ка­зан­ский уни­вер­си­тет , ку­пил на до­ро­гу во­семь то­ми­ков "Мон­тек­рис­то" До то­го ин­те­рес­но, что не за­ме­тил, как до­ро­га окон­чи­лась. Тог­да вся боль­шая пуб­ли­ка увле­ка­лась им, а я при­над­ле­жал к боль­шой пуб­ли­ке"».

Н. Н. ГУ­СЕВ. МА­ТЕ­РИ­А­ЛЫ К БИО­ГРА­ФИИ С 1828 ПО 1855 ГОД
Поступление в университет
И в жиз­ни Толс­то­го, и в его по­вес­ти од­ной из глав­ных це­лей пе­ре­ез­да семьи в Моск­ву бы­ло то, что­бы де­ти на­ча­ли при­вы­кать к све­ту, а маль­чи­ки, кро­ме то­го, го­то­ви­лись к по­ступ­ле­нию в уни­вер­си­тет.
В книге
«До по­ступ­ле­ния в уни­вер­си­тет мне оста­ет­ся уже толь­ко не­сколь­ко ме­ся­цев. Я учусь хо­ро­шо. Не толь­ко без стра­ха ожи­даю учи­те­лей, но да­же чувст­вую не­ко­то­рое удо­вольст­вие в клас­се.

<...> Я го­тов­люсь в ма­те­ма­ти­чес­кий фа­куль­тет, и вы­бор этот, по прав­де ска­зать, сде­лан мной единст­вен­но по­то­му, что сло­ва: си­ну­сы, тан­ген­сы, ди­фе­рен­ци­а­лы, ин­тег­ра­лы и т. д. чрез­вы­чай­но нра­вят­ся мне».

ГЛА­ВА XXIV. Я
В жизни
Стар­шие братья пи­са­те­ля — Ни­ко­лай, Сер­гей и Дмит­рий — учи­лись на ма­те­ма­ти­чес­ком фа­куль­те­те. Лев Ни­ко­ла­е­вич учил­ся сна­ча­ла на фа­куль­те­те вос­точ­ных язы­ков, за­тем на юри­ди­чес­ком, он был единст­вен­ным из брать­ев, кто не за­кон­чил уни­вер­си­тет.

Правила жизни
Что­бы яс­нее опре­де­лить цель жиз­ни, Ни­ко­лень­ка за­во­дит от­дель­ную тет­радь, ку­да за­пи­сы­ва­ет обя­зан­нос­ти и пра­ви­ла, не­об­хо­ди­мые для нравст­вен­но­го со­вер­шенст­во­ва­ния. Точ­но так же по­сту­пил и сам Толс­той: в 18 лет он за­вел днев­ник и жур­нал еже­днев­ных за­ня­тий.
В книге
«Я ду­мал, ду­мал и, на­ко­нец, раз позд­но ве­че­ром, си­дя один вни­зу и слу­шая вальс Ав­дотьи Ва­силь­ев­ны, вдруг вско­чил, взбе­жал на­верх, до­стал тет­радь, на ко­то­рой на­пи­са­но бы­ло: "Пра­ви­ла жиз­ни", от­крыл ее, и на ме­ня на­шла ми­ну­та рас­ка­я­ния и мо­раль­но­го по­ры­ва. Я за­пла­кал, но уже не сле­за­ми от­ча­я­ния. Опра­вив­шись, я ре­шил­ся сно­ва пи­сать пра­ви­ла жиз­ни и твер­до был убеж­ден, что я уже ни­ког­да не бу­ду де­лать ни­че­го дур­но­го, ни од­ной ми­ну­ты не про­ве­ду празд­но и ни­ког­да не из­ме­ню сво­им пра­ви­лам.

Дол­го ли про­дол­жал­ся этот мо­раль­ный по­рыв, в чем он за­клю­чал­ся и ка­кие но­вые на­ча­ла по­ло­жил он мо­е­му мо­раль­но­му раз­ви­тию, я рас­ска­жу в сле­ду­ю­щей, бо­лее счаст­ли­вой, по­ло­ви­не юнос­ти».

ГЛА­ВА XLV. Я ПРО­ВА­ЛИ­ВА­ЮСЬ
В жизни
В 1847 го­ду 18-лет­ний Лев Толс­той за­во­дит днев­ник и «Жур­нал еже­днев­ных за­ня­тий».

«<…> при­ни­ма­ясь за днев­ник, Толс­той опре­де­лил его на­зна­че­ние: по днев­ни­ку он бу­дет "су­дить о хо­де сво­е­го раз­ви­тия" и "усо­вер­шенст­во­ва­ния са­мо­го се­бя"; "в днев­ни­ке долж­на на­хо­дить­ся таб­ли­ца пра­вил, и в днев­ни­ке долж­ны то­же быть опре­де­ле­ны мои бу­ду­щие де­я­ния". "По днев­ни­ку весь­ма удоб­но су­дить о са­мом се­бе"».

И. А. ПА­ПЕР­НО. КТО Я, ЧТО Я. ТОЛС­ТОЙ В СВО­ИХ ДНЕВ­НИ­КАХ

ТЕСТ
Проверьте, насколько хорошо вы знаете трилогию «Детство», «Отрочество» и «Юность» и историю ее создания
Начать
Сколько лет было Льву Толстому, когда повесть «Детство» была впервые опубликована?
Неверно! «Детство» вышло в свет в 1852 году, когда Льву Николаевичу было 24 года. В 29 лет писатель закончил работу над трилогией — в 1857 году была опубликована «Юность».
Неверно! «Детство» вышло в свет в 1852 году, когда Льву Николаевичу было 24 года. В 29 лет писатель закончил работу над трилогией — в 1857 году была опубликована «Юность».
В этом возрасте Толстой закончил работу над трилогией — в 1857 году была опубликована «Юность». «Детство» вышло в свет в 1852 году, когда Льву Николаевичу было 24 года.
Верно! «Детство» вышло в свет в 1852 году, когда Льву Николаевичу было 24 года. В 29 лет писатель закончил работу над трилогией — в 1857 году была опубликована «Юность».
Далее
Проверить
Результат
Сколько лет Николеньке Иртеньеву в повести «Детство»?
А вот и нет! Повесть начинается с упоминания возраста главного героя: «12-го августа 18.... ровно в третий день после дня моего рождения, в который мне минуло десять лет».
А вот и нет! Повесть начинается с упоминания возраста главного героя: «12-го августа 18.... ровно в третий день после дня моего рождения, в который мне минуло десять лет».
Верно! Повесть начинается с упоминания возраста главного героя: «12-го августа 18.... ровно в третий день после дня моего рождения, в который мне минуло десять лет».

А вот и нет! Повесть начинается с упоминания возраста главного героя: «12-го августа 18.... ровно в третий день после дня моего рождения, в который мне минуло десять лет».
Далее
Проверить
Результат
Сколько детей в семье Иртеньевых?
Верно!
Детей было трое: Володя, Николенька, Любочка
Детей было трое: Володя, Николенька, Любочка. Катенька — дочь Мими, гувернантки Любочки Иртеньевой.
Далее
Проверить
Результат
Что Николенька подарил бабушке на именины?
«— Ну, покажи же, Николенька, что у тебя — коробочка или рисованье? сказал мне папа. — Делать было нечего: дрожащей рукой подал я измятый, роковой сверток; но голос совершенно отказался служить мне, и я молча остановился перед бабушкой. Я не мог прийти в себя от мысли, что, вместо ожидаемого рисунка, при всех прочтут мои, никуда негодные стихи и слова: как родную мать, которые ясно докажут, что я никогда не любил и забыл ее. Как передать мои страдания в то время, когда бабушка начала читать вслух мое стихотворение и когда, не разбирая, она останавливалась на середине стиха, чтобы с улыбкой, которая тогда мне казалась насмешливою, взглянуть на папа, когда она произносила не так, как мне хотелось, и когда, по слабости зрения, не дочтя до конца, она передала бумагу папа и попросила его прочесть ей все сначала? Мне казалось, что она это сделала потому, что ей надоело читать такие дурные и криво написанные стихи, и для того, чтобы папа мог сам прочесть последний стих, столь явно доказывающий мою бесчувственность. Я ожидал того, что он щелкнет меня по носу этими стихами и скажет: «дрянной мальчишка, не забывай мать.... вот тебе за это!», но ничего такого не случилось; напротив, когда все было прочтено, бабушка сказала: charmant! [очаровательно!] и поцаловала меня в лоб».

ГЛАВА XVI. СТИХИ
«— Ну, покажи же, Николенька, что у тебя — коробочка или рисованье? сказал мне папа. — Делать было нечего: дрожащей рукой подал я измятый, роковой сверток; но голос совершенно отказался служить мне, и я молча остановился перед бабушкой. Я не мог прийти в себя от мысли, что, вместо ожидаемого рисунка, при всех прочтут мои, никуда негодные стихи и слова: как родную мать, которые ясно докажут, что я никогда не любил и забыл ее. Как передать мои страдания в то время, когда бабушка начала читать вслух мое стихотворение и когда, не разбирая, она останавливалась на середине стиха, чтобы с улыбкой, которая тогда мне казалась насмешливою, взглянуть на папа, когда она произносила не так, как мне хотелось, и когда, по слабости зрения, не дочтя до конца, она передала бумагу папа и попросила его прочесть ей все сначала? Мне казалось, что она это сделала потому, что ей надоело читать такие дурные и криво написанные стихи, и для того, чтобы папа мог сам прочесть последний стих, столь явно доказывающий мою бесчувственность. Я ожидал того, что он щелкнет меня по носу этими стихами и скажет: «дрянной мальчишка, не забывай мать.... вот тебе за это!», но ничего такого не случилось; напротив, когда все было прочтено, бабушка сказала: charmant! [очаровательно!] и поцаловала меня в лоб».

ГЛАВА XVI. СТИХИ
«— Ну, покажи же, Николенька, что у тебя — коробочка или рисованье? сказал мне папа. — Делать было нечего: дрожащей рукой подал я измятый, роковой сверток; но голос совершенно отказался служить мне, и я молча остановился перед бабушкой. Я не мог прийти в себя от мысли, что, вместо ожидаемого рисунка, при всех прочтут мои, никуда негодные стихи и слова: как родную мать, которые ясно докажут, что я никогда не любил и забыл ее. Как передать мои страдания в то время, когда бабушка начала читать вслух мое стихотворение и когда, не разбирая, она останавливалась на середине стиха, чтобы с улыбкой, которая тогда мне казалась насмешливою, взглянуть на папа, когда она произносила не так, как мне хотелось, и когда, по слабости зрения, не дочтя до конца, она передала бумагу папа и попросила его прочесть ей все сначала? Мне казалось, что она это сделала потому, что ей надоело читать такие дурные и криво написанные стихи, и для того, чтобы папа мог сам прочесть последний стих, столь явно доказывающий мою бесчувственность. Я ожидал того, что он щелкнет меня по носу этими стихами и скажет: «дрянной мальчишка, не забывай мать.... вот тебе за это!», но ничего такого не случилось; напротив, когда все было прочтено, бабушка сказала: charmant! [очаровательно!] и поцаловала меня в лоб».

ГЛАВА XVI. СТИХИ
«— Ну, покажи же, Николенька, что у тебя — коробочка или рисованье? сказал мне папа. — Делать было нечего: дрожащей рукой подал я измятый, роковой сверток; но голос совершенно отказался служить мне, и я молча остановился перед бабушкой. Я не мог прийти в себя от мысли, что, вместо ожидаемого рисунка, при всех прочтут мои, никуда негодные стихи и слова: как родную мать, которые ясно докажут, что я никогда не любил и забыл ее. Как передать мои страдания в то время, когда бабушка начала читать вслух мое стихотворение и когда, не разбирая, она останавливалась на середине стиха, чтобы с улыбкой, которая тогда мне казалась насмешливою, взглянуть на папа, когда она произносила не так, как мне хотелось, и когда, по слабости зрения, не дочтя до конца, она передала бумагу папа и попросила его прочесть ей все сначала? Мне казалось, что она это сделала потому, что ей надоело читать такие дурные и криво написанные стихи, и для того, чтобы папа мог сам прочесть последний стих, столь явно доказывающий мою бесчувственность. Я ожидал того, что он щелкнет меня по носу этими стихами и скажет: «дрянной мальчишка, не забывай мать.... вот тебе за это!», но ничего такого не случилось; напротив, когда все было прочтено, бабушка сказала: charmant! [очаровательно!] и поцаловала меня в лоб».

ГЛАВА XVI. СТИХИ
Далее
Проверить
Результат

Кому из героев повести «Отрочество» принадлежат слова: «нельзя же всегда оставаться одинаковыми; надобно когда-нибудь и перемениться»?

«— Нет, дай мне договорить, — перебил я, уже начиная ощущать легкое щекотанье в носу, предшествующее слезам, которые всегда навертывались мне на глаза, когда я высказывал давно сдержанную задушевную мысль, — ты удаляешься от нас, разговариваешь только с Мими, как будто не хочешь нас знать.

— Да ведь нельзя же всегда оставаться одинаковыми; надобно когда-нибудь и перемениться, — отвечала Катенька, которая имела привычку объяснять все какою-то фаталическою необходимостью, когда не знала, что говорить».

ГЛАВА III. НОВЫЙ ВЗГЛЯД
«— Нет, дай мне договорить, — перебил я, уже начиная ощущать легкое щекотанье в носу, предшествующее слезам, которые всегда навертывались мне на глаза, когда я высказывал давно сдержанную задушевную мысль, — ты удаляешься от нас, разговариваешь только с Мими, как будто не хочешь нас знать.

— Да ведь нельзя же всегда оставаться одинаковыми; надобно когда-нибудь и перемениться, — отвечала Катенька, которая имела привычку объяснять все какою-то фаталическою необходимостью, когда не знала, что говорить».

ГЛАВА III. НОВЫЙ ВЗГЛЯД
«— Нет, дай мне договорить, — перебил я, уже начиная ощущать легкое щекотанье в носу, предшествующее слезам, которые всегда навертывались мне на глаза, когда я высказывал давно сдержанную задушевную мысль, — ты удаляешься от нас, разговариваешь только с Мими, как будто не хочешь нас знать.

— Да ведь нельзя же всегда оставаться одинаковыми; надобно когда-нибудь и перемениться, — отвечала Катенька, которая имела привычку объяснять все какою-то фаталическою необходимостью, когда не знала, что говорить».

ГЛАВА III. НОВЫЙ ВЗГЛЯД
«— Нет, дай мне договорить, — перебил я, уже начиная ощущать легкое щекотанье в носу, предшествующее слезам, которые всегда навертывались мне на глаза, когда я высказывал давно сдержанную задушевную мысль, — ты удаляешься от нас, разговариваешь только с Мими, как будто не хочешь нас знать.

— Да ведь нельзя же всегда оставаться одинаковыми; надобно когда-нибудь и перемениться, — отвечала Катенька, которая имела привычку объяснять все какою-то фаталическою необходимостью, когда не знала, что говорить».

ГЛАВА III. НОВЫЙ ВЗГЛЯД
Далее
Проверить
Результат

За что гувернер Сен-Жером запер Николеньку Иртеньева в чулане?

«Я должен был быть страшен в эту минуту, потому что St.-Jérôme, избегая моего взгляда, быстро подошел ко мне и схватил за руку; но только что я почувствовал прикосновение его руки, мне сделалось так дурно, что я, не помня себя от злобы, вырвал руку и из всех моих детских сил ударил его. ...Через пять минут за мной затворилась дверь чулана».

ГЛАВА XIV. ЗАТМЕНИЕ
«Я должен был быть страшен в эту минуту, потому что St.-Jérôme, избегая моего взгляда, быстро подошел ко мне и схватил за руку; но только что я почувствовал прикосновение его руки, мне сделалось так дурно, что я, не помня себя от злобы, вырвал руку и из всех моих детских сил ударил его. ...Через пять минут за мной затворилась дверь чулана».

ГЛАВА XIV. ЗАТМЕНИЕ
«Я должен был быть страшен в эту минуту, потому что St.-Jérôme, избегая моего взгляда, быстро подошел ко мне и схватил за руку; но только что я почувствовал прикосновение его руки, мне сделалось так дурно, что я, не помня себя от злобы, вырвал руку и из всех моих детских сил ударил его. ...Через пять минут за мной затворилась дверь чулана».

ГЛАВА XIV. ЗАТМЕНИЕ
Далее
Проверить
Результат

По какому предмету во время вступительных экзаменов Николай Иртеньев получает самый низкий балл?

«Все шло отлично до латинского экзамена. Подвязанный гимназист был первым, Семенов — вторым, я — третьим. Я даже начинал гордиться и серьезно думать, что, несмотря на мою молодость, я совсем не шутка...

— Хорошо-с, я поставлю вам переходный балл (это значило два), хотя вы его не заслуживаете, но это только в уважение вашей молодости и в надежде, что вы в университете уже не будете так легкомысленны».

ГЛАВА XII. ЛАТИНСКИЙ ЭКЗАМЕН
«Все шло отлично до латинского экзамена. Подвязанный гимназист был первым, Семенов — вторым, я — третьим. Я даже начинал гордиться и серьезно думать, что, несмотря на мою молодость, я совсем не шутка...

— Хорошо-с, я поставлю вам переходный балл (это значило два), хотя вы его не заслуживаете, но это только в уважение вашей молодости и в надежде, что вы в университете уже не будете так легкомысленны».

ГЛАВА XII. ЛАТИНСКИЙ ЭКЗАМЕН
«Все шло отлично до латинского экзамена. Подвязанный гимназист был первым, Семенов — вторым, я — третьим. Я даже начинал гордиться и серьезно думать, что, несмотря на мою молодость, я совсем не шутка...

— Хорошо-с, я поставлю вам переходный балл (это значило два), хотя вы его не заслуживаете, но это только в уважение вашей молодости и в надежде, что вы в университете уже не будете так легкомысленны».

ГЛАВА XII. ЛАТИНСКИЙ ЭКЗАМЕН
«Все шло отлично до латинского экзамена. Подвязанный гимназист был первым, Семенов — вторым, я — третьим. Я даже начинал гордиться и серьезно думать, что, несмотря на мою молодость, я совсем не шутка...

— Хорошо-с, я поставлю вам переходный балл (это значило два), хотя вы его не заслуживаете, но это только в уважение вашей молодости и в надежде, что вы в университете уже не будете так легкомысленны».

ГЛАВА XII. ЛАТИНСКИЙ ЭКЗАМЕН
Далее
Проверить
Результат

Куда на все лето уезжает Николенька после поступления в университет?

Николенька едет в деревню.
Верно!
Николенька едет в деревню.
Николенька едет в деревню.
Далее
Проверить
Результат
Увы!
Вы всегда можете перечитать трилогию — ссылки на тексты есть в нашем проекте :)
Пройти еще раз
Хороший результат!
Вы неплохо знаете текст трилогии Толстого, но нет предела совершенству — ссылки на повести есть в нашем проекте :)
Пройти еще раз
Браво! 
У вас феноменальная память!
Пройти еще раз
This site was made on Tilda — a website builder that helps to create a website without any code
Create a website